В этот самый момент чёрное «зерно» промпта, разогретое ослепительным сиянием софитов и моим ужасом, наконец лопнуло – и личность Акселя Гранта затопила мой разум. Она расправилась в теле, как рука в чужой перчатке, а я, настоящий, остался скулить в углу, полностью потерявший контроль и не способный уже ни на что повлиять.
Наверное, поэтому все, что происходило потом, я помню фрагментарно.
Помню, как сквозь рыдания говорил что-то, отвечая на вопросы Маркуса. Его довольную ухмылку. Очевидно, мое унижение казалось ему забавным. Помню, как плакал, кричал и каялся в том, чего не совершал. Как признавался в убийстве собственной дочери - Сони, и, действительно, видел ее, как наяву, с перерезанным горлом, на залитой кровью постели. А рядом - нашего кота, которого она все ещё обнимала уже мертвой рукой.
Помню, как погасли софиты, и в студии включилось рабочее освещение, и кто-то толкал мне в руку бумажный стаканчик с минералкой, а кто-то снимал наушники с моей головы. А потом в туалете меня буквально вывернуло наизнанку, и горло горело так, словно его и в самом деле выжгло уксусной кислотой.
Не знаю, сколько часов прошло, прежде чем я, совершенно измученный, постучался в техническую комнату к Нику.
- А, Корда, - откликнулся он. - Ты был бесподобен. Квитчин в экстазе. Говорит, это был чистый яд. Твой лучший перформанс.
- Бога ради, - взмолился я. - Сними с меня эту гадость!
- Ты о чем? - удивился Ник. - А, о файле? Послушай, Янек, сейчас все терминалы заняты — Квитчин приказал немедленно монтировать тизеры. Твое «зерно» уже деактивировано системой, остальное — просто эхо. Пойди, выпей кофе, через пару часов само выветрится. У меня смена закончилась.
- Ник, - я чувствовал, что ещё немного, и разнесу вдребезги всю его аппаратуру, или начну кусаться, или... не знаю, что сделаю. - Это резонанс! Я вижу мир глазами этого психа! Я стал им, я сам как будто спятил! Резонанс не выветрится просто так! Нужна глубокая чистка!
Ник устало потер лоб.
- Не выдумывай, Корда. Для глубокого резонанса нужна общность анамнеза. Ты — здоровый парень без судимостей. Аксель — шизофреник-убийца. Между вами пропасть.
— У него была дочь! — почти выкрикнул я. — Шесть лет. Как моей Соне. Этого мало?!
Ник устало покачал головой.
— У половины наших артистов есть дети, Янек. Это не фактор синхронизации, это просто совпадение данных. Ты профессионал. Тебе платят за то, чтобы ты «входил в образ», а не путал его с реальностью.
- Мне нужно в клинику, - почти простонал я.
- Ну так поезжай туда, я при чем?
Я ещё секунду стоял перед ним, надеясь, что он хотя бы поднимет глаза. Что скажет: «Ладно, подожди, сейчас что-нибудь придумаем». Но Ник уже отвернулся к монитору.
За тонкой перегородкой монтажной, кто-то пустил мой голос по второму кругу — сорванный, захлёбывающийся, чужой. Потом раздался смешок. Я не стал слушать дальше и вышел на стоянку. Прохладный вечерний ветер ударил мне в лицо. Он не пах ни кровью, ни уксусом — только выхлопными газами и весенней сыростью. Я жадно глотал этот чудесный воздух, и фантомная боль в горле постепенно стихала.
Небо над четвертым павильоном быстро темнело – обычное серое и скучное небо с лёгкими кучевыми облачками, подсвеченными по краям закатной краснотой. Никакой сетки рендеринга, никаких символов и чертежей.
"Ник прав, - убеждал я себя, садясь в такси. - Это просто откат. Психика не железная, она доигрывает сценарий по инерции. Все хорошо. Сейчас приеду домой, увижу Аню, и все встанет на свои места".
Дома все тоже казалось странно нормальным. Я бы даже сказал, оглушительно нормальным, как бывает после яркого и громкого фейерверка, когда петарды отгорели, и мир снова нырнул в темноту и тишину. Анна не задавала вопросов — она знала, что после «Эхо-камеры» я бываю выжат досуха. Она просто поставила передо мной тарелку с горячим супом и налила чай. Соня уже спала, и в квартире царил тот самый уютный покой, о котором я мечтал весь день.
Я даже смог улыбнуться, чувствуя себя водолазом, слишком долго пробывшим на глубине и теперь мучительно привыкающим к нормальному давлению.
— Всё хорошо, Яничек? — тихо спросила Аня, перехватив мой взгляд.
— Да, — ответил я, и мой голос почти не дрогнул. — Просто устал.
- Тяжелый день?
- Очень, - кивнул я, мельком скользнув взглядом по стене.
Ножей в подставке не было.
Я заснул мгновенно, едва коснувшись подушки. Без сновидений. Без чертежей. Без Акселя.
«Пора», - шепнул мне в ухо знакомый голос, и я подскочил на кровати. Комната почти не изменилась, она казалась спокойной и мирной: ни кодов, ни чертежей на потолке. Но все стало пугающе другим, и я сразу понял: он снова здесь. Стоит, невидимый, у изголовья постели и смотрит на меня. Аксель Грант никуда не ушел. Он просто ждал, когда я расслаблюсь, чтобы нанести последний удар.
- Что ты хочешь? – спросил я шепотом, чтобы не разбудить Анну.
Впрочем, она дышала так механически, что едва ли ее можно было разбудить. Она не проснется, даже если перерезать ей горло ножом. В лунном свете, заливавшем спальню, лицо моей жены казалось застывшей гипсовой маской.
«Они все еще в морозилке, - подсказал Аксель Грант. – Ждут. Иди и сделай это. Заверши проект».
Или это все-таки не он? Я уже не понимал, кто со мной говорит, но медленно, как в кошмарном сне, откинул одеяло. Мои руки больше не были моими. Они двигались с точностью манипулятора, уверенно и плавно. Я встал и, не включая света, пошел на кухню. К холодильнику. Туда, где в морозилке, среди льда, ждала сталь.
Конечно, они были там. Холодные, острые, как бритва, послушно отразившие нестерпимо яркий лунный свет, как только я освободил их от ненужных больше тряпок. Самый большой нож так удобно лег в ладонь, что словно сделался продолжением моей кисти. Я сжал пальцы на его рукоятке... Несколько мгновений я смотрел на него с улыбкой, поворачивая то так, то эдак, пуская лунные зайчики на темные стены кухни... И – отшвырнул от себя, как ядовитую змею.
Выскочив в коридор, я схватился за смартфон, пытаясь отыскать в поисковике номер психиатрической клиники. Цифры перед глазами слегка расплывались, но все же я мог их разобрать. Вот только... история повторялась? Сейчас мне скажут, что мест нет. Что надо выпить валерианки и лечь спать, а я пойду на кухню, подниму нож с пола и совершу непоправимое.
Трясясь так, что палец едва попадал по экрану, я все-таки сумел набрать номер Квитчина.
- Кто это? – ответил его сонный, слегка испуганный голос после десятого гудка.
- Это я, - ответил я, путаясь в словах. – То есть, Янек Корда. Шеф, я в тяжелом резонансе. Не контролирую себя. Я сейчас пойду и сделаю то, что сделал этот чертов Грант. Убью свою жену и дочь.
- Корда, ты знаешь который час? – возмутился Квитчин.
- Шеф, ради Бога, помогите! – взмолился я. – У меня в руке нож. Я не владею собой. Что мне делать? Позвоните в клинику, куда угодно. Опишите это как производственную травму. Пусть за мной пришлют машину. Сделайте что-нибудь! Вы же понимаете, это будет настоящий скандал.
Последнее слово, кажется, подействовало, потому что в тоне Квитчина появился металл.
- Так, Корда. Брось то, что у тебя в руке – нож там или что... - Я невольно взглянул на свои трясущиеся руки – в них ничего не было. - ... и выходи на улицу, к подъезду. Дверь за собой захлопни. Ключи не бери. Это приказ. А я сейчас позвоню в больницу. За тобой приедут.
Дверь за моей спиной захлопнулась с тяжелым, резким звуком – как щелчок нумератора в съемочном павильоне. «Снято». Моя жизнь осталась там, за стальной перегородкой, вместе с моими любимыми спящими девочками, со всем, что мне было дорого. Я выставил себя вон, как неисправный и опасный механизм.
Я взглянул вниз, в черный колодец лестницы, внизу которой, возможно, ждала помощь... а может, и нет. Но не стал спускаться, а вместо этого вскарабкался по чердачной лестнице туда, где тускло светилось окошко люка, и выбрался на крышу.
И очутился в лесу антенн – острых, как иглы, высоких, почти в мой рост. Но в лесу грязном, замусоренном. Под ногами валялись какие-то трубы, куски арматуры, тряпки и даже чьи-то резиновые сапоги. Вероятно, там что-то ремонтировали, и бригада рабочих еще не успела убрать за собой эту грязь. А с небес смотрела, стекая на крышу серебряной водой и почти касаясь ободком одной из игл-антенн, огромная, низкая луна.
Она не просто светила – она дребезжала, усиливая в моем мозгу и без того чудовищный резонанс, шелестела голосами всех тех, кого оцифровала «Телемедиа».
- Привет, Янек, - сказала луна.
Я задрал голову. От безжалостно яркого света слезились глаза, и я с трудом различал на сияющей поверхности кратеры и горные хребты – черты ее лица.
- Это ты со мной говорила?
- Я, - ответила луна. – И с Акселем тоже. Но он оказался слабаком. Ты – не такой. В тебе есть нерв. Ты все сделаешь правильно.
- Да, - выдохнул я, почти ослепленный ее невероятным блеском.
- Пойми. Я тебя не заставляю. Я просто хочу как лучше. Ты ведь понимаешь?
Я кивнул, и правда, уверенный – она хочет как лучше.
- Ты же видел, как устроен мир? - спросила она. - Его изнанку?
Я шагнул к краю крыши, чуть не споткнувшись о кусок ржавой трубы. Резиновый сапог, валявшийся на пути, показался мне чьей-то оторванной конечностью, но это уже не имело значения. В мире луны не было смерти - только деинсталляция.
Город внизу гудел, распавшийся на множество черных кубов и параллелепипедов, между которыми пробегали острые огни-искры. Сверху он выглядел как гигантская микросхема и вибрировал на низкой, утробной частоте.
Вообще-то, дом наш четырёхэтажный, окружённый такими же невысокими строениями, и с крыши можно увидеть разве что внутренний дворик с мусорными бачками и кустами сирени. Но у меня словно открылось второе зрение. Под уютной оболочкой реальности я узрел её страшную суть.
- Ты понял, да? - спросила луна. - Под тонким слоем белковых молекул всегда гудит бездна. Вы ходите над ней, как по хрупкому льду. А потом лёд - раз и проваливается. И
