распаковавшееся "зерно" ощущалось теперь как маленький черный обмылок, застывший в ядовитой пене. Оно больше не таяло, и я постарался о нем забыть - хотя бы до завтрашнего утра.
Вечер прошел в блаженном тумане. Вернулись мои девочки, принесли фрукты, витамины для меня и пакет с лекарствами. Чтобы успокоить Анну, я послушно выпил жаропонижающее и съел нарезанный дольками и посыпанный сахаром лимон. Я даже смог поиграть с Соней в настольную игру, и её волосы больше не распадались на пиксели. Мы поужинали, и я заснул первым, едва коснувшись головой подушки.
Но в три часа ночи я открыл глаза и долго не мог сообразить, где нахожусь и что случилось. Мне что-то снилось: какие-то чертежи, схемы, провода и арматура внутри бетона, техногенный бред в Ярусном парке... Или это был не сон? Я лежал на спине, уставившись в потолок. В темноте мансардное окно светилось тусклым серым светом, слишком ярким и гладким для ночного неба, похожее скорее на экран, чем на окно. И на этом странном фоне тускло мерцала едва видимая паутина - бесконечные координатные оси, которые вчерашнее чудовище растянуло над домом, а может, и над всем городом.
За окном выл ветер и что-то отчётливо скрипело. Наверное, деревья? А может, это проседал фундамент? Бог весть, кто и когда строил это здание. Но когда-нибудь оно наверняка развалится, на свете нет ничего вечного. Так почему бы и не сегодня? Не сейчас, не в эту минуту?
Я прислушивался к агонии фундамента и боялся пошевелиться. Рядом, отвернувшись к стене, спала Анна... А может, не Анна? Откуда мне знать, если я не вижу ее лица? У моей жены волосы как будто светлее? И дыхание не такое громкое? Эта... неизвестно кто... дышит, как машина - громко и слишком равномерно.
"Янек, не сходи с ума, - одернул я себя. - Кому ещё быть в твоей постели, как не жене?"
Осторожно, стараясь не толкнуть любимую, я встал и вышел на кухню. Налил себе стакан воды из-под крана - мерзкой, химической, пахнущей не то мылом, не то стиральным порошком. Она обожгла горло, как кислота.
- Видишь? - вкрадчиво спросил до тошноты знакомый голос.
Я резко обернулся, но, разумеется, за моей спиной никого не было.
- Что я должен увидеть?
- ... внимательнее... - прошелестел голос, словно вырастая из шёпота ветра.
- Что?
- Посмотри внимательнее.
Я растерянно огляделся, понимая, что веду себя глупо - стою посреди ночи босиком на холодном полу кухни и разговариваю с каким-то призраком.
И тут я увидел их. Магнитная подставка для ножей на стене светилась как приборная панель. Каждый нож, обведенный четким контуром с указанием длины лезвия и угла заточки.
- Инструмент для демонтажа, — шепнул невидимый собеседник прямо мне в ухо. - Скоро они понадобятся. А пока - возьми. Почувствуй, какие они приятные...
Я сорвал их все со стены, побросал в ящик стола и задвинул его, подпирая стулом. Сердце больно колотилось о ребра. Уже через пять минут я стоял у этого ящика и снова доставал их. Зачем? Аксель Грант во мне требовал инспекции. Я должен был убедиться, что ножи достаточно острые и не подведут, если что.
Если что?
Да кончится когда-нибудь эта ночь или нет?
Я обернул ножи полотенцами, каждый отдельно - у Анны этих вышитых тряпок целый набор - и спрятал в духовку.
Выпил воды, от которой меня чуть не стошнило. Достал ножи, развернул, любуясь, как на лезвиях играет лунный свет, и убрал в морозилку.
А в окно, ухмыляясь, смотрела Бездна.
Будильник прозвонил ровно в семь – пропел весело и бодро, сухим синтетическим голосом, который показался мне скрежетом пилы по металлу. Я не спал. Я просидел остаток ночи на полу в кухне, уставившись на холодильник со спрятанными в нем ножами. Сквозь сталь и ткань они горели ярко-красными векторами, нацеленными в сердце дома.
Первым из гостиной вышел кот, потерся, мурлыча, о мои ноги. Я испуганно оттолкнул его и поднялся. Суставы отозвались сухим хрустом, словно в них насыпали бетонной крошки.
На пороге кухни появилась Анна. В желтом утреннем свете она выглядела прозрачной. Я видел тонкую сетку сосудов под ее кожей, но промпт Акселя превращал их в микросхемы.
«Она уже не человек, - шепнул мой внутренний голос. – Смотри, система проросла в нее. Она оцифрована. Ты опоздал».
- Яничек, - Анна улыбалась мне, щурясь от солнца, - Ты чего так рано? Тебе же к десяти.
Ее голос доносился до меня словно сквозь воду – приглушенный и какой-то размытый. Я смотрел на нее и видел не любимую женщину, а несовершенную конструкцию, которую надо немедленно демонтировать, чтобы она не мучилась в тисках этого фальшивого мира.
Я ничего не ответил. Боялся сморозить какую-нибудь нелепость и перепугать жену до полусмерти.
Отсутствия ножей на стене она не заметила. Я решил достать их из холодильника и повесить на место, когда вернусь с шоу. Если, конечно, вернусь.
- Соня еще спит, - добавила Анна, зевая.
Это было как удар под дых. Файл «Аксель» тут же загрузил в мою измученную голову чертеж детской комнаты. Размеры окна. Кровать. Угол наклона стены.
«Яна тоже спала», - отозвалось эхом.
В висках пульсировала боль, а рот как будто прополоскали концентрированной кислотой.
Я схватил сумку и выскочил из квартиры, даже не поцеловав своих любимых девочек. Я бежал из дома, как из заминированного здания, которое вот-вот взлетит на воздух.
В лифте я старательно отводил взгляд от зеркала. Отражение в нем пугало. Я узнавал его и не узнавал. Со вчерашнего вечера оно осунулось, побледнело, как у мертвеца – не лицо, а страшная маска. Глаза горели лихорадочным, «электрическим» блеском. Губы кривились в странной и как будто чужой гримасе.
Когда я вышел на улицу, город встретил меня «орущим» небом. Сияющая бирюза заливала горизонт, но за ней я отчетливо видел шевеление серой бездны. Бездна ждала меня и в студии «Телемедиа». Она приготовила для меня свои пыточные инструменты: кресло, софиты и камеру, которая заглянет мне прямо в мозг, чтобы выпить последние капли того, кто когда-то звался Янеком Кордой.
Я не рискнул сесть за руль. С руками, сведенными судорогой, и глазами, видевшими сквозь асфальт силовые линии и подземные кабели, я бы не проехал и квартала. Поэтому я вызвал беспилотное такси. Машина мягко подкатила к тротуару – белая, гладкая капсула, словно обкатанная морскими волнами. Внутри пахло антисептиком и чужим потом. Я забился в угол заднего сидения, стараясь не касаться прозрачного пластика окна.
Мимо проплывал город, чудовищный, уродливый, вывернутый наизнанку. Здания расслаивались, бетон превращался в серую, клубящуюся дымку, обнажая арматурные скелеты. Рекламные голограммы над дорогой мерцали битыми пикселями. Реклама шла и по внутреннему монитору такси – ее я видел почти отчетливо. Какие-то шампуни, туристические фирмы, «умные» дома, анонсы телепередач.
«Телемедиа» - знакомый логотип заставил меня вздрогнуть, и тут же следом на экран выскочила надпись:
«Эхо-камера: голоса из пустоты».
«Сегодня в студии: архитектура безумия. Что на самом деле произошло в доме Грантов?»
Через мгновение буквы растаяли, и с монитора на меня взглянуло мое собственное искаженное отчаянием и страхом лицо.
Я крепко зажмурился.
Автомобиль двигался плавно, без рывков, ведомый идеальным кодом. Он вез меня на казнь.
Такси остановилось у серого монолита «Телемедиа». Я вышел в липкую тишину парковки, чувствуя себя голым под прицелом десятков камер наружного наблюдения.
В павильоне номер четыре царил привычный хаос. Суетились техники, ассистенты, под ногами, как змеи, вились провода, так и норовя обхватить меня за лодыжку и больно ужалить. Брезгливо переступая через них, я искал глазами Квитчина, но тот, вероятно, уже удалился в свой «аквариум», то есть, в аппаратную наверху.
Меня утянула в гримерку Белла, новенькая в нашей команде, и принялась колдовать над моим лицом, замазывая тональным кремом бледность и припудривая болячки на губах.
- Ты, похоже, сегодня в ударе, Янек, - робко пошутила она, стараясь казаться развязной. – Выглядишь как маньяк-шизофреник. Я тебя даже немного боюсь.
Но мне было не до шуток.
Выскользнув из гримерки, я поймал за руку Хайко, ассистента режиссера.
- Слушай, я не могу выходить. У меня резонанс, я опасен. Что-то идет не так, я чувствую... импульсы к агрессии. Замени меня на симуляцию, у нас же есть «зеро-болванки»!
Но тот взглянул на меня как на чокнутого, каким я, собственно, и был.
- Заменить тебя за десять минут до мотора? Да Квитчин нас в фарш перемолет и на ужин съест! Ты хоть понимаешь, сколько стоит рекламный блок? Садись в кресло, Корда. И не вздумай сорвать эфир – иначе тебе конец.
Напрасно я бился в закрытую наглухо дверь, пытаясь достучаться хотя бы до кого-то. Все были поглощены предстоящей съемкой, и меня никто не слушал.
Техник водрузил мне на голову тяжелые наушники – студийный «нейроинтерфейс» - и по экрану его планшета побежали графики моей мозговой активности.
- Ник, - прошептал я, уже ни на что не надеясь. – У меня фоновый резонанс. Ты же видишь. Надо что-то делать. Я себя не контролирую.
- Терпи, - буркнул он, не отрывая взгляда от экрана. – После съемок почистим. Квитчину нужен высокий «индекс искренности». Сейчас у тебя именно то, что надо.
Я шел по подиуму к освещенному кругу, словно по колено в воде. На сетчатке глаза то и дело вспыхивал красный свет – интерфейс «пристреливался» к моим нейронам, проверяя глубину погружения.
«Все правильно, - шептал голос у меня внутри, и словно чьи-то ледяные пальцы сжимали мои безвольно повисшие руки. – Мы сейчас все им объясним. Мы покажем, где расходятся швы...»
Я сел в кресло. Кожа сидения обожгла холодом, словно между ней и телом не было ткани брюк. Ведущий, великолепный Маркус Ленц, сидевший напротив, поправил микрофон и подмигнул мне – под слоем грима его лицо распадалось на графики и диаграммы.
- Готов, Корда? – донесся из динамика в ухе голос Хайко. – Ну, поехали!
В полутора метрах от меня вспыхнул красный глаз камеры.
