- Мудрая у тебя была учительница!
- Да уж! Я как-то даже стишок ей посвятил:
«Может, выражусь я грубо:
Только кто не знает Любу,
Её сказов не слыхал,
Много в жизни потерял».
Я подумала, что, пожалуй, и вправду упустила в жизни много интересного.
Остаток вечера мы провели вместе. Сидели в кофейне, пили кофе, затем отправились в гостиницу. Ну, а что было потом, я пока никому не расскажу – даже Верке. Прости, сестрёнка, но я боюсь сглазить своё счастье!
***
Вера Ковалёва: Эх, попала я в западню! Мама ещё говорила перед тем, как я отправилась в рейс: «И куда ты в зиму едешь? Не нравится мне это!». Помню, как утешала её: да, ладно, мам, не драматизируй – всё-таки в бригаде двое мужиков, будет полегче с той же печкой и подвагонкой, к тому же с Ерёменко я уже ездила на Адлер, вроде адекватный человек, так что успокойся, всё будет хорошо!
Сюрпризы начались с первого же дня, причём не сказать чтобы приятные. То раковина замёрзнет, то туалет, то вода в коридоре потечёт. Грелки, тряпки, куча народу. И довольно проблемного, кстати, ибо забывают одну простое и мудрое правило: не умеешь пить – не пей! А если уж перебрал – будь любезен тихонько пройти к себе в купе и лечь спать, чтобы тебя было не видно, не слышно. Или, как один мой сосед, бывший учитель, декламируй с выражением стихи того же Окуджавы, того же Бродского, Мандельштама, Набокова или ещё кого-то из любимых поэтов. Пусть даже ты несколько месяцев был на СВО (на которую, между прочим, по собственному же признанию, пошёл ради шальных денег) – это не оправдание тому скотскому поведению, которое я не раз наблюдала. Битьё посуды, пьяные скандалы и даже драки, откровенные приставания к официантке, мокрые сидения, на которых иные «дорогие гости» попросту вырубаются. Однако во всём этом я нашла один положительный момент – мне кажется, я приобрела стойкий иммунитет к алкоголизму. Теперь как бы мне ни было плохо по жизни, я, пожалуй, сто раз подумаю, прежде чем напиться и забыться. Пусть, как в песне, «душа болит, а сердце плачет», но я – это всё-таки буду я, а не какое-то не похожее на человека существо, блюющее, матюкающееся и справляющее нужду где попало.
Но все эти трудности с техникой и с гостями ещё можно было бы вытерпеть, если бы не директор и повар Алексей. Да, Сергей Николаевич во время поездки в Адлер казался адекватным. Но в тёплое время и на недалёкое расстояние – в пару дней – проще скрыть свою настоящую сущность. Когда же целую неделю находишься в замкнутом пространстве поезда, казаться труднее, и волей-неволей проявляется истинное лицо. И порой такое, что диву даёшься: как можно было целых две недели (а в Адлер мы ездили ровно столько) не замечать, что за человек рядом? Либо этот Ерёменко слишком хорошо притворялся человеком, либо я попросту не замечала некоторых звоночков: мол, беги от него! Прежде Сергей Николаевич очень редко повышал на меня голос. Теперь же каждый Божий день орал на меня, как потерпевший, не забывая при этом трёхэтажно материться. Однажды я, не выдержав, спросила:
- Чего Вы орёте? Если я где-то и накосячила, разве нельзя сказать об этом нормально, по-человечески?
В ответ он разразился целой тирадой, из которой следовало, что я настолько тупая и безмозглая, что со мной просто невозможно по-другому, и он и так слишком мягок, другой бы ругался ещё не так, и что я должна быть ему благодарна за то, что он меня воспитывает. Ведь я, оказывается, такая никчёмная, что без него пропаду, или по крайней мере, никогда не выйду замуж, хотя я и так уже, считай, неполноценная, потому что нормальные девушки в моём возрасте уже и с мужем, и с детьми. Алексей стоял и слушал, кивая в ответ: да, мол, прав Сергей Николаевич, и мужа тебе, Верка, нужно такого, чтобы дубасил, потому что иначе ты распустишься вконец.
- Слушайте, если я вас не устраиваю, давайте, приедем в Москву, и я уйду.
Однако это моё предложение не только не обрадовало директора, но и привело в дикую ярость:
- Ты хочешь подло бросить бригаду, предательница! – кричал он, брызгая слюной. – Даже думать об этом не смей! Я буду тебя воспитывать, и ты постепенно станешь нормальной!
«Воспитывал» он меня, надо сказать, не только криками и матами – когда был в хорошем настроении, шутил. Однако шутки у него были довольно-таки жестокими. Он мог во время еды с упоением рассказывать, как забивал молотком дворовую кошку, чтобы потом её съесть, а потом с улыбкой сказать: да, пошутил я. Когда я во время двадцатиминутной стоянки на вотчине Татьяны Шнейдер (это глава Омского Яблока) выбежала на двадцать минут, чтобы купить на вокзале пряник, Сергей Николаевич позвонил и сказал, что стоянку сократили, и через четыре минуты мы отправляемся (хотя на самом деле оставалось ещё минут пятнадцать). И я с пряником в руках, спотыкаясь и глотая холодный воздух, бежала к поезду. А Сергей Николаевич был доволен, явно гордясь своим остроумием.
Сначала я подумала, что, видимо, он так относится ко мне оттого, что я не возжелала его как мужчину. Нет, прямым текстом он мне ни разу не сказал: мол, спи со мной! Однако намекал. Как-то говорили о шашлыках, и Сергей Николаевич вдруг спросил:
- А ты не хочешь мой шампур?
Я не сразу поняла, о чём речь:
- А что, Вы шампуры взяли? Только где тут шашлык жарить?
- Не хочешь мой «шампур»? - повторил Сергей Николаевич, уставившись вниз, на собственные штаны.
Я заметила, что на этот «шампур» уже есть законный претендент – женщина, с которой он уже много лет связан брачными узами, и которая родила ему двух сыновей. Тем более, раз она, как рассказывал сам Сергей Николаевич, бесконечно и преданно его обожает, то уж точно вправе ожидать супружеской верности. Так что будет разумнее и правильнее оставить эту часть мужниного тела для неё.
О том, что он нисколько меня не привлекал как мужчина, я предпочла умолчать. Но будь он даже в два раза моложе и лицом красив – что бы это меняло? Не для того я поехала в рейс, чтобы крутить романы с женатыми.
- Да ладно, я пошутил, - ответил директор. – Я жену свою люблю и никогда бы ей не изменил.
Но я, если честно, сильно сомневалась в этом. Хотя, судя по тому, что он в каждой фразе вставляет название мужского детородного органа, возможно, он своей супруге действительно не изменяет, однако принципы тут не причём. Как говорится, у кого что болит… Оттого, может, человек и зол на весь свет?
- Вот был великий человек! – сказал он как-то, указывая на сейф, на котором красовался портрет Сталина. – При нём нашу страну все боялись. А как известно, боятся – значит, уважают!
Мне эта «прописная истина» давно уже виделась странной. Разве из уважения девушка покорно отдаётся насильнику, который приставил нож к её горлу? Или просто потому, что не хочет быть убитой? Разве человек в лесу, встретившись с медведем-шатуном, захочет воздавать ему почести вместо того, чтобы или убежать, или пристрелить хищника? К тому же я на собственном примере убедилась, насколько несовместимы такие понятия как страх и уважение. Я вот пишу письма некоторым политзаключённым: карельскому историку Юрию Дмитриеву, которого посадили по навету о домогательствах, калининградскому активисту Игорю Барышникову, осуждённому по двести седьмой, журналисту из Хакасии Михаилу Афанасьеву, осуждённому за то же самое, лидеру Камчатского Яблока Владимиру Ефимову, которого упекли за «дискредитацию армии». Каждого из них я уважаю, однако говорить о том, что боюсь их, я бы точно не стала. Жаль, что с таким завалом по работе я не могу написать им длинное, обстоятельное письмо – приходится ограничиваться открытками с короткими приветами! И что в поезде нет почты, чтобы купить конверты и отправить эти самые открытки!
Сначала я пыталась донести директору эту простую мысль – так теперь он меня каждый день попрекает, что я вместо того, чтобы нормально работать и не огорчать любимого директора, пишу на зону всяким «преступным элементам», что, по его мнению, для девушки моего уровня просто слов нет какой позор. А чтобы я понимала, кого на самом деле нужно уважать, частенько хвастается, что и в школе, и в институте, и на работе он считается одним из лучших, что его везде почитают, и связи у него такие, что мне и во сне не снились, и если я захочу стать проводником, он имеет все возможности добиться того, чтобы меня взяли на эту должность, несмотря на проблемы с глазами. Но я уже, если честно, не сильно и хочу в проводники!
- Ты бы хотела, чтобы я был президентом»? – спросил меня как-то Сергей Николаевич.
Я честно ответила: нет. В глазах – обида и недоумение: почему?
- Потому что Вы любите Сталина. Вдруг тоже начнёте всех расстреливать?
Видно было, что мой ответ его разочаровал. Но ведь сам спросил.
Может, если бы я ему лебезила, демонстрируя всячески восхищение его персоной, он бы обращался со мной по-другому. Я ведь не разу не слышала, чтобы он кричал на Алексея, который буквально заглядывает ему в рот. Узнать хорошо нашего повара до рейса я не успела, ибо в Адлер он с нами не ездил. Однако с первых же дней поняла, что он обижен на весь свет не меньше, а то и больше, чем директор. Притом врагами номер один для него почему-то были буряты и якуты. Каждый день он говорил о том, как их ненавидит, и будь его воля, всех бы их перестрелял, отправил в концлагеря или на СВО как пушечное мясо. На мой вопрос, чем же они ему так не угодили, он ответил просто:
- Потому что некрасивые. И вообще Россия для русских!
- Мы для них тоже, наверное, некрасивые. И что же, им, получается, тоже можно нас расстреливать?
[justify][font=Times New