| «Изображение ИИ Сопредельное (гл. 4) Воскрешение» |  |
Предисловие: Мистический роман. Продолжение.
Воскрешение
Минуло десять дней. Все события, описанные до этого, проходили в памяти юноши, которому довелось остаться живым. Он болел, но крепкий организм вылечивал его сам, даже если мальчик не хотел выздороветь. Боролись сила жизни с утратой друзей, с которой примириться было нельзя. Плакать не получалось, слезы застывали в глазах и не хотели выходить наружу. Всё ныло внутри, и было не разобрать, отчего боль – от слёз или от, давящей грудь и живот, повязки. Ему не давала покоя стена, на которую он становился и не мог слезть: нет опоры – весь сон состоял из этого, и так много ночей подряд. День за днём вереницей, бессмысленно проходила жизнь Остина, он не помнил прежнюю жизнь, и она казалась сейчас выдуманной им. С ним был только друг, которого не сумели найти среди погибших, сейчас и он растаял в памяти, как будто сны прошли все старые воспоминания.
Остин чудом остался в живых: в нём не было дыхания, лицо мертвенно-бледное, застывшее, тело закоченевшее, когда перебрасывали наверх в кучу; ещё что-то заставило людей оглянуться на него – в это время его лицо вздрогнуло, как будто боль стала невыносимой, и люди оттащили раненого в сторону. Ему повезло, таких чудес больше не было в этой битве – один из всех выживших.
Теперь за ним ухаживали двое: одна из них женщина лет сорока и девушка моложе Остина на два года, как могло показаться. На самом деле ей было десять лет, а старило её платье, чересчур длинное: «Не своё, – подумал юноша, – ей бы подошел передничек в оборочку, да сиреневые чулочки, как на девочке из прошлой жизни, которая прохаживалась с ружьём». Девушка давала ему пить, смотрела в сторону, если мать убирала испачканную простыню, и поддерживала половину туловища, если менялась повязка на теле раненого юноши. Это причиняло ему боль, и он стонал, но когда приходил в себя, старался извиниться, что не умел сдержать стоны. Дора, так звали девочку, понимающе кивала вначале, потом перестала, чтобы раненый не думал о ней. «Как девочка умно ведёт себя со мной, – подумал Остин, – не хочет тревожиться за меня и мне даёт понять, что её не волнуют мои слабости. Это хорошо».
Скоро ему самому стало безразлично, что о нём подумают, хоть и заплачет. Теперь он молчал и думал о себе, как о существе ему незнакомом.
«Сейчас со мной происходит это, а завтра будут палить из ружей и меня могут унести в кучу сложенных тел. Там сотни, такие же молодые как я, Остин; им принадлежат имена такие же, как это, но никто не окликнет по имени: мы мёртвые, мы не должны отвечать на зов, теперь это имя не имеет себе тела, оно погребено. Имя – просто звук, его не произнесут, у него было только прошлое, а настоящее – тлен».
Он беспрестанно делил прошлое на две части, и вторая часть была настоящее, в котором Остин лежит и думает о смерти. Он не может возвратиться в тело, которому был предан долгие годы, сейчас были только невыплаканные слезы. Жить дальше ему не могло представиться, он не умел делать прогнозы вперёд. Сон – лучшее, что было с ним сегодня, а сон – явь, в которой есть ещё смысл. Падая навзничь, умирая, он был жив, а сейчас, воскреснув, он не жив: ему не удалось выжить после своего воскрешения.
Дни складывались в недели – прошел месяц. С горстью земли принесли ему однажды телесного цвета камень, дали в руки подержать. От этого камня по всему телу стала распространяться боль, переходя от сильной к затухающей и снова к усиливающейся боли. После такого сеанса стало легче, он впервые подумал о себе без рассуждений, легче стало подниматься с лежанки, с которой не вставал месяц.
День ото дня становилось спокойнее, пожалуй, только резкий стон мог отвратить его от жизни сейчас, этот стон был за Дэвида, с которым он стал снова неразлучен. Вместе с будущим вернулся его товарищ, и мысли были сейчас о нём: что с ним тогда стало? Почему не оказалось тела рядом с ним? Может, его временно оставили в живых, чтобы узнать о вооружении, а потом, не понимая языка, убили? Это не было утешением. Но эти люди сказали о решении своих не идти в плен, умирать сразу, а враги не щадили никого, даже детей-грудничков. «Выжить? – качали головой, – невозможно». Это знали все, и умирать шли спокойно, от души надеясь, забрать с собой как можно больше врагов.
«Деньги не нужны здесь, – стал обдумывать своё положение Остин, – меня кормили, убирали за мной, но об оплате речи не было. Деньги в ходу или нет? Что взамен? Девочка вела себя так, будто знала обо мне всё, но не могла или не хотела разговаривать. Мне нужен этот разговор, слишком долго я находился в неведении, и сегодня я сам попрошу рассказать, что происходило в моё отсутствие. Меня могли убить, но я распоряжаюсь своей жизнью сам, иду на подмогу, если сам этого захочу, но мой друг, – здесь Остин задумался, – ведь Дэвид не хотел участвовать, его заставили, а теперь он, может, расстрелян врагами, может, свои не захотели его признать – сочли за вражеского лазутчика. Теперь время военное, не пожалеют, если встретят на дороге, главное – Дэвид понял бы это, если ещё жив».
Девочка прервала размышления Остина вопросом:
– Ты захотел поговорить со мной? Тогда тебе лучше говорить со взрослыми. Сейчас придёт моя мать, с ней можешь говорить и спрашивать, о чём пожелаешь, мы теперь считаем тебя своим.
Девочка умудрялась так картавить, что речь была похожа на кудряшки, в которых Остин всё равно не смог бы разобраться, если бы учил этот язык, но ему помогало что-то улавливать не только смысл сказанной фразы, но и все нюансы речи, как если бы он знал этот язык как родной. Девочка имела странный профиль, нос её почти не выдавался вперёд, казалось, этого носа не было вовсе, но повернувшись лицом, она ничем не выделялась, была как все девочки её возраста.
«Игра света? Пожалуй, что нет. Другой объём, возможно, это сплющенность, я её раньше не замечал – сейчас это становится очевидней. Наверняка я выгляжу таким же сплющенным, как и те, кто меня окружает».
Девочка вышла, и какое-то время юноша оставался один со своими мыслями, теперь ему нравилось за всем наблюдать и размышлять об увиденном. Часа два прошло, если считать привычный отчёт времени, прежде чем на пороге появилась мать девочки, её звали Юма. Она была рослая и одевалась всегда в пёстрое одеяние, которое напоминало платье, но лучше было бы назвать это балахоном, с завязкой посредине. Голова была обвязана шарфом, концы которого спадали на плечи, потухший взгляд едва ли был единственным неверным в облике этого существа, лицо не выражало уныния или расстроенности – все черты указывали на сильную натуру. Искажённым лицо показалось однажды, когда Остин, не сумев совладать с болью, всхлипнул как маленький ребёнок, с тех пор он видел только спокойное выражение лица с теми же потухшими глазами.
– Ты должен поговорить со мной. Сейчас я буду с тобой, а ты сумей мне рассказать о себе всё, что помнишь. Потом я расскажу, чем сможем помочь твоему другу, – на этом месте она помолчала, потом продолжила, – он ещё жив, его видели, когда он сходил с горы – тебе надо поторопиться, иначе его ждёт беда, у него нет сил справиться одному. К тому же, он зол на тебя: ты вовлек его сюда. Теперь говори ты, я буду слушать тебя внимательно.
На несколько минут юноша почувствовал отчаяние и боль за друга. Остин стал вспоминать всё, что предшествовало тому злополучному дню, когда они с другом открыли дверь в этот мир, которому не придумано названия, потому что о нём не знают в том мире, откуда родом он и Дэвид. Дальше юноша говорил не так подробно, всё уже было известно из уст тех конвоиров, кто предложил следовать за ними, свидетелей этого боя не осталось. Всё, что помнил Остин – это стрельба в проемы между брёвнами в «стене», которую хотелось назвать забором. Он сказал о Печи хорошие слова, на что женщина кивнула:
– Рядом с Печи лежало несколько вражеских солдат, он дрался как лев, – были слова женщины, она ещё рассказала о друзьях Печи, – все они лежали рядом, никто не мог им помочь, все дрались в тот день.
Дальше она стала рассказывать о войне с иноплеменниками: раз в два года наступает большое сражение, в котором гибнут и с той и с этой стороны. Сразу начинается перемирие, его не заключают, оно наступает сразу после боевых действий.
– Мы сейчас не убиваем никого, даже если увидим на дороге чужого. Нам хватит крови до следующей битвы. Они участвуют в перемирии и не трогают наших, – как бы в ответ на немой вопрос юноши произнесла Юма, – твой брат не наш ещё, он сбежал, – был ещё один ответ. – Не беспокойся, мы сумеем тебя поставить на ноги, и ты поспешишь ему на помощь, – заверила его женщина и показала, что-то наподобие улыбки, улыбался только рот.
Так закончился разговор. Женщина ушла. Остин сразу стал обдумывать план действия, что в первую очередь необходимо. Оказалось слишком трудно ещё подниматься с постели – о том, чтобы идти не было и речи. Быстро встать и пойти было далеким прошлым, без посторонней помощи он не может помочь другу. Кто может решиться помогать чужакам, пусть даже Остин уже «свой»?
«Рассчитывать можно на свои силы, – это он заключил окончательно и принялся детально обдумывать план своего ухода, – сил немного, я должен окрепнуть: еда, сон, тренировка – набрать силы в ближайшее время».
Сейчас он лежал и думал, но сон увёл его в забытье, там продолжались разговоры, но они были оживленными, и не хотелось просыпаться, когда, как звериный рык, его разбудил голос:
– Вставай!
Было слышно чётко, как будто говорили на родном языке. Вошедший парень был Остину знаком: синие поношенные брюки, серая холщовая рубаха, на голове шапка-шляпа без полей. Команду Остин слышал, но вставание заняло время, за которое он лучше всмотрелся в это уже знакомое лицо. Где он его видел? Пока вспоминал, оделся; одежда лежала рядом выстиранная, без дырок: на животе куртки была, ловко приделанная, заплата, нитки не торчали наружу, видно швы на его куртке учили лучше учителей – Остина это обрадовало, он улыбнулся. Парень тоже улыбнулся, он перехватил взгляд юноши.
– Мне жена тоже шьет такой наряд, – он кивнул на куртку Остина, – нам понравился твой шов, в ней, – это было уже сказано о куртке, – удобнее, чем в моей.
– Бери, она твоя, – сказал Остин, протягивая куртку.
– Не возьму, тебе она нужна, а моя тебе не подойдет.
Остин не собирался сдаваться и вручил куртку, сунув прямо в руки новому владельцу.
– Тогда возьми мою.
Он снял с себя то, в чём был одет и протянул другу. Теперь он называл Остина другом, только в этом качестве можно было в этом племени обмениваться одеждой. Одежда была не ахти, но Остин был рад, что угодил своему новому другу. Теперь они познакомились, Остин назвал себя, парень назвался Поэт`у, имя звучало певуче, и Остин сказал, что ему нравится его имя. Пожать руку он не решился, здесь этого не делали. Остин вспомнил, что касание руки приводило в настороженность мужчин, которым Остин и Дэвид были обязаны своими дальнейшими приключениями.
«Лучше бы
|
