Сопредельное (Глава 4)

об этом заранее знать», – мысленно произнес юноша.
Его новый друг, как будто понял и произнес:
  – Не думай, что мы такие серьезные, у нас есть праздники, на которых мы хлопаем по плечу друзей.
Остин засмеялся.
  – У нас для этого не нужно праздников устраивать.
Поэту обиженно замолчал, а Остин подошел и обнял друга.
  – Не сердись. У меня сегодня праздник,  – они оба засмеялись.
 Дальше разговор шёл о предателях: друг Остина попадал под эту статью. Никто не видел его бегства во время боя, но он не был ранен, и в числе убитых его не было, это могло означать предательство. В этом племени такие суровые законы, но следование им давало возможность выжить остальным.
  – Детьми мы пожертвовали? – отвечал Поэту на немой вопрос Остина, – да, получается – пожертвовали, но ход боя требовал, чтобы мы были на границе нашей земли. Здесь же орудовали шайки, их было немного, мы потом их уничтожили, они призваны отвлечь наши силы, а их основные силы займут землю, принадлежащую моему племени. Мы попытались бы защитить детей, но потом нас всё равно бы убили вместе с ними. Не веришь? – глядя на растерянного друга, спросил Поэту.
  – Сейчас я понимаю, а тогда это казалось неестественным: нельзя оставлять детей, старух, раненых на таких же детей и уходить драться, заведомо зная, что все погибнут.
  – Могли напасть на соседнюю деревню, тогда плохо пришлось бы им. Они сразу пошли на помощь, как только услышали первые выстрелы; их первые люди погибли. Всё уже было кончено, когда пришли остальные, не осталось в живых никого, да и тебя чуть не похоронили, ты выжил чудом.
Остин кивнул. Ему хотелось узнать больше о той семье, в которой его выходили, но Поэту продолжал:
 – Оттого, что я говорю с тобой, тебе не становится лучше сейчас, это разговор о скорби, мы не скорбим: мы теряем, оплакивая, находим жизнь – к ней мы стремимся. Слишком много скорби, чтобы ей предаваться. Пойдем, я покажу тебе яму, в которой отбросы человеческих тел: там мозги, руки, ноги – всё, что когда-то двигалось и действовало, но тебе нельзя туда ходить, – он еще раз посмотрел на Остина, – сколько тебе лет? Шестнадцать? У нас за это время пять – шесть раз видели смерть, а ты не одного?
  – У нас не было войны за это время, – уже спокойнее стал отвечать Остин, – войны идут, но в моей стране было спокойно: ни мои родители, ни мы с братом не знаем о войне так, как знает ваше племя.
Его новый друг, повернув голову, показал знаком, что это теперь и его племя тоже. Остин понял и продолжил:
 – Мы ходим в школу, учимся в университетах. У наших государств есть эмблемы и флаги, песни, которые поют все, когда поднимают флаг страны. А у вас?
На этот вопрос можно было не ответить, тогда это было бы расценено, как отсутствие всех указанных атрибутов государственности, но ответ не замедлил:
  – Ты говоришь флаг? Это дерево, на котором висит полотнище? Мы знаем его, у нас тоже такое есть, но мы его не берем в бой. Его нам прислали, сказав, что мы его будем беречь, а оно нас защитит от врага.
Тут уж Остин рассмеялся, глядя в лицо Поэту, так это показалось бессмысленно, поднимать дух тому, кто в этом не нуждается.
  – Нам это действительно не нужно, и эмблемы ваши. Мы отличаем своих от чужих не по одеждам, – он опять посмотрел на Остина внимательно, – в тебе есть гнев, он указывает на твоё превосходство, но нет моего чутья, ты не быстр и умён настолько, насколько тебя воспитали. Тебе чуть больше шестнадцати и ты чувствуешь себя взрослым – у нас это дети, им надо расти и становиться боеспособными, но мы живём не только этим, есть и другое, чему не учимся, а получаем от рождения.
  – Интуиция?
  – Да, интуиция. В тебе это тоже есть, но ты не очень доверяешь себе, тебе важнее слова, а мы молчим, но при этом говорим обо всем, что нужно. Ты молчишь, но твой разговор слышен нам, мы понимаем, ты не сердись. Лучше поговорим о свободе, на которую ты надеешься. Ведь ты хочешь снова вернуться в дом, откуда ты попал сюда. Я знаю об этом не много, здесь не бывают люди из тех земель. Есть один способ узнать, как попасть тебе на родину, – он впервые произнес это слово, вернее, его чётко услышал Остин и был благодарен другу за произнесённое слово «родина», как будто приоткрылась дверь домой. Поэту улыбнулся краешками губ: для него Остин был совсем ещё ребенок, которому важны символы и подобающие взгляды на пространство, с этим сейчас не всё ладно. Он не удержался и спросил: – Если бы ты знал, что погибнешь сразу после того, как вернешься к себе на крышу, чердак, – поправился Поэту, – ты всё равно стал бы настаивать на этом возвращении?
Нет, это не простые слова. Иноземец понимал тон и смысл сказанного. Его друг не договаривает, он знает, но не говорит. Остин молчал осмысленно, не желая никого пускать в свои мысли.
  – Ладно, отдыхай, я пойду, завтра увидимся, – как будто заспешил Поэту.
Он быстро поднялся и направился к двери. Его остановил Остин своим вопросом:
  – Почему я здесь? Эта вымышленная Анна, судьбу которой я хотел исправить и втянул в это своего товарища, – он намеренно произнес слово «товарищ» – не друг, и не брат, а только товарищ, не предавая, не выставляя чувства напоказ, – эта женщина здесь? Кто она?
  – Я не знаю. Таких женщин здесь нет. Аннами мы не называем. Девушки в соседнем селении разве, но и у них нет таких имён. Подумай обо мне, – вдруг произнес он отчетливо, – разве я не могу подумать о тебе? Ты говоришь со мной на своем наречии, и я тебя понимаю, что из того, что мы слышим мысли других людей? У нас не обижаются на это. С нашими мыслями то же, что и с другими: нас слышат, и мы умеем слышать мысли людей. Ты ни враждебен, ни суетлив, ты даже ешь как мы – мы принимаем тебя за своего. Береги свои мысли и, уходя, скажи: «Я не отдам своё «я», мой сон – свобода, за которую расплачиваются другие».
Двери закрылись. Остин чуть не плакал, он уже начал думать об этих людях, как о божествах, которым ничего не стоит прочесть его мысли, а они живут с таким даром, не думая о своем преимуществе перед ним, и стоило ему отгородиться в своих мыслях, последовал точный ответ. «Теперь отношения надо строить по-другому, – думал Остин, – ничего позорного я не думал ни о себе, ни о другом. Они видят во мне своего собрата, я только что испортил свою репутацию в глазах Поэту, он ушел огорченный, об этом будет известно другим, мне стоит извиниться».
  – Не стоит. Я всё слышала, – входя, проговорила Юма, – ты не прав, но ты родился в других местах, там по-другому думают, и в чужие мысли не лезут как мы, – она усмехнулась. – Тебе нужно отказаться от одного, – тут она помолчала и через несколько минут сказала, – ты не сможешь сейчас помогать своему брату, откажись, пока не поздно. Через два дня пойдет подвода с продовольствием, тебя довезут до соседнего села, там тоже есть наши люди, они помогут, а в горы уже пойдешь один. Так мы решим.
  – Я согласен с вами.
  – Говори мне «ты», у нас не принято так выражать обращение к человеку, даже если это от уважения к моей персоне, – и она засмеялась, но искры в глазах так и не появились. Остин почувствовал нежность к этой женщине, которая стала ему как мать. Он улыбнулся ей в ответ, а она стала серьезней. – Не думай, что мы держим тебя или желаем ответить за предательство твоему спутнику. Сейчас поешь, а после выйдешь на крыльцо, моя дочь тебе поможет. Нужно скрыть твой недуг, боли не показывай. Ещё идут к тебе люди, я не пущу, пока на тебя нельзя смотреть, лицо больное, им не понравится.
  – У них еще больше ран?
  – Нет! У кого больше, тот в могиле, а у этих ссадин даже нет, но им нужно говорить с тобой о связи с предками. Ты должен рассказать о детских годах и о родителях, их это интересует, потом расскажу тебе, зачем нужно об этом знать нашим старейшинам.
  – Мне надо помолиться.
  – Мы не молимся. У нас нет молитв к богам, как у тебя, но ты следуй за своим законом, тебе мешать никто не будет.
  – Мои родители умерли. И прежде, чем говорить о них, я молюсь про себя, потому что тревожу их души.
  – Ах, какой ты несмелый, наивный, детский ещё, – и она устало усмехнулась, глаза ожили, как всплеск света, но только мгновенье длилось это чудесное воплощение жизни в этой женщине.