Марьюшка извелась вся, да в аккурат, ко Дню победы и помёрла…
Мне еще и семнадцать не было. Сходил в Терентьевку да жену привел – Вареньку. Вдовая она была… много тогда вдов-то после войны одни маялись…
Все девочки рождались, а потому с армией меня не трогали, али забыли, шут их знает. Девочки только не жили долго, что-то болели и умирали… А Вареньку, жену, стало быть, медведь задрал… по ягоды пошла…
Уже в семьдесят пятом, к осени… Татьяну, мамку твою, привез… через год ты родился, вот так. В том же году из тайги, к зиме уже, Коля с молодой женой вышел… то ли буряты, то ли корейцы, кто их разберет… Остались на зиму, да так и прижились. Пристройку сделали к дому. Летом в пристройке, а зимой все, в одном доме – теплее… да и веселее…
Все это отец Илюше рассказывает сидя на верхнем краю поляны, где уже пять крестов стоят на могилках, чтобы знал, откуда… знал – могилки чьи, ухаживал да поминал, когда надо.
Илья мать почти и не помнит. Только, как зимним вечером, при керосиновой лампе, совсем желтая, да высохшая, шубу волчью ему ладит, прямо до пяток, с рукавами длинными. «Это ничего, сынок, скоро вырастешь…», и губами сухими, шершавыми в лоб целует… Потом, Тая, Колина жена, целый день и ночь «шаманит» в избе, в бубен бьет – да только не помогло. Тело мертвое в мешок большой брезентовый завернули и в сарае под потолком повесили… до весны.
Могилу копал отец, «домовину» делал из сосенок тонких. Говорил, - «Смотри, сынок, меня, когда надо будет, так же схоронишь». Снизу лапником все застелил, да и сверху тоже. Из кедра крест долго строгал, а заодно и для себя заготовил…
И вот у кладбища маленького, обсаженного елками, по одной у каждого крестика, сидят старый да малый, поминают. Роман к бутылке с самогоном прикладывается, что из мороженной гнилой картохи к весне гнали, да груздем соленным из банки прямо, закусывает. А Илюша пряник сосет каменный, с прошлого года, в жестянке, на верхней полке хранившийся…
И с взгорка через поляну солнце уже на закат катится, хорошо виден дом большой, со светелкою под крышей. Дом уже почерневший, то ли от горя, то ли еще от чего. Крыша, тесом когда-то крытая, теперь земли на ней уж пальца на два, да лишайник серый, но уже местами, зеленеющий – весна. Прямо к дому пристроен большой сарай, в котором и добро хранится и припасы всякие, и мастерская с кузней маленькой и движок… Дальше, конюшня и курятник… И совсем отдельно, старая банька, наполовину в земле утонувшая, с крышей поросшей кустиками… Все это хозяйство огорожено прочно и надежно.
Куры уже угомонились и только кобыла Манька по двору ходит, изредка мордой машет и всхрапывает, Коля на жеребце Сером уехал в верховье и должен уже скоро быть обратно – потому и храпит Манька. А может, потому что чувствует, завтра пахать придется кусок поляны под картошку и всякий овощ, который, одной ей ведомым способом, выращивает Тая.
Тая, маленькая и тоненькая как подросток, не то бурятка, не то монголка, если скажет за день пять слов, то это целое событие, без работы, не сидит – шутка ли, в доме три мужика…
- Все, сынок, пошли. Сейчас баньку наладим, Николай, поди, уж близко, слыхать уже, сороки докладывают, разбалабонились… Спи Татьянушка, спите бабоньки покуда… придет час… и я к вам под бочок… – слезу пьяную с бороды смахнул, и пошел, не оглядываясь.
2.В кабинете трое. Майор и два лейтенанта. В штатском, но на вешалке две фуражки форменные болтаются и куртки с погонами… и видавшая виды кепочка.
Старший следователь Шур Павел Петрович. Маленький, плотненький и, в свои сорок пять, лысый совсем… «экономия на парикмахерской», называется. За подвижность сослуживцы за глаза «Шариком» кличут, а так просто – Петровичем. Не обижается и про себя думает: «да хоть горшком, только не ночным…». Прямо из армии в училище… и пошло-поехало. Женился тоже в армии, привез в Москву казачку из-под Краснодара, и вот так двадцать пять лет. Ребятишки, пацана два, Колька и Васька, скоро уж школу закончат. Мать воспитывает, отец по редким выходным дневники просматривает да пыхтит над давно забытой алгеброй, когда у пацанов под ответ что-то не сходится. Да, компьютер, наконец, бэушный купил, сам иногда по полночи в игрушки разные…
Лейтенант Горшков. Просто Саня. Год как из училища. Задумчивый, но на подъем легкий. Больше по технике – с журналами да с книгами постоянно – от компьютера не оторвешь… Холостяк. Видный, высокий, цыганистый. Девки заглядываются, а он вроде как стесняется… бывает такое. Но в технике силен, черт.… Вот и теперь по интернату «гуляет».
Ну и Лобов Виктор. Этот уже старшой. Бабник и выпить не дурак, но меру знает. Вот и сейчас какое-то «порно» листает, на стуле качаясь. Невеста у него Светлана, студентка пединститута, то уходит, то приходит. Шур ему, - «женись, нечего девку мучать…» А он, - «куда она денется, подождет… погулять охота еще…». И потом, куда жениться, когда кроме комнаты в общежитии, ничего за душой у обоих, а квартиру обещают не скоро.
Этот на интуиции работает. Все, какие есть, детективы перечитал. Хоть плюется и хохочет – «ни черта эти писаки в наших делах не смыслят». Но читает.
Вот такая команда. И уже больше года вместе.
На дворе март. Солнце в окно, за зиму серое от пыли, лупит. В открытую форточку слышно, как голуби «загулили» на соседней крыше, уже свободной от снега и сухой. Воробей сел на подоконник и расчирикался. Виктор от журнала с голыми задницами оторвался, и рот на него раззявил в улыбке. Саня, от монитора не отрываясь, за ухом чешет и тоже лыбится… Весна, в общем, дело молодое.
А Шур пятый листок марает… отчет о проделанной работе… усами своими «моржовыми» шевелит и рот «куриной попкой» складывает. Потом последний лист комкает и в урну… ну, не получается гладко, как хотелось бы. На стуле откидывается и по карманам шарить начинает. А сигареты-то вот они, на столе, возле пепельницы… Да, но к ним тянуться надо…
Звонок по внутреннему. На выезд. Не торопясь, собрались, книжки-журнальчики-отчеты по ящикам, сигареты в карман, куртки с вешалки… и «по коням». По коридору протопали. По пути Светлану Николаевну с Игорьком захватили и на улицу.
Ручьи бегут, сверкает все и звенит – оглохнуть можно, а тут «Рафик» уже у подъезда и Сергей водила, заспанный - только глаза успел продрать - в машине спал.
Через десять минут уже на месте. Омоновцы в оцеплении, ленту натянули, движение перекрыли. «Скорая» стоит, но, похоже, без дела она тут, перевозка нужна.
Занырнули под ленту и подошли.
Форд новенький, чистый на проезжей части. А на узеньком газоне, между мостовой и тротуаром, «жмурик» лежит, в небо голубое удивленно смотрит, не мигая. Развалился как пляже, широко в стороны руки раскинул, в одной руке мобильник зажат. Со стороны можно подумать, загорает человек, если бы не дырка между глаз, в том самом месте, где индуски себе чего-то там рисуют…
Пока Светлана Николаевна фотографирует, в стороне постояли, по сторонам глазами пошарили, покурили.
Первым Виктор выступил.
- Поздравляю, мужики. Пятого дождались. Какое сегодня число? Девятнадцатого только «мочит»… Опять нам по погонам стучать начнут, Петрович.
- Ты бы, Витек, лучше кругами-то походи. Прикинь, откуда «шмолял», а ты, Саня, «мобильничком» займись… ну и пошарь там… пойду, с мужиками поворкую.
Подошел к машине ГИБДД. Дверца передняя как бы сама собой открылась, приглашая. Сел. На заднем сидении два сержанта бутерброды жуют и кофе из термоса допивают.
- Докладывайте.
- Старший сержант Пименов… Э…?
- Майор Шур.
- Товарищ майор, такая вот картинка, сами видите. Переулок тихий, узкий. Если за час пара машин проскочит, и то ладно. И народ обходит по дворам, грязновато еще – зимой слабо убирали…
- Это все лирика. Ты случаем, стихи не пишешь? Ближе к телу.
- Случайно проехали… В 14.50. Как увидели, что этот лежит, тормознули… потом позвонили сразу и все…
- Свидетели?..
- Какие свидетели. По другой стороне бабка шла с сумкой, да ребятишки из школы пробежали и больше никого.
- Не густо. Протокол в управление… ну и все. Ничего не трогали?
- Как увидели, что… думаю, ближе полутора метров не подходили.
- Ну, служите дальше. – И вышел, дверцу аккуратно прикрыл. Кепочку «лужковскую» приподнял, лысину погладил… а тут и Саня подошел.
[justify]- Петрович… Номерок последний снял.
. 