Она была весёлой смышлёной девочкой, хорошенькой, с ямочками на пухлых розовых щёчках. Вот эти щёчки и отличали её от других детей их посёлка — худеньких заморышей северных окраин, никогда не евших досыта, но хорошо разбиравшихся с детства в странных и, казавшихся несъедобными южанам, сортах лесных ягод, грибах, орехах — во всём, что можно было отнести к разряду пригодных для пищи продуктов.
Мама работала маляром в поселковой строительной бригаде, а Томочку отдала в круглосуточный садик. Девочка часто болела, но, благодаря то ли какой-то природной настырности, то ли божьему благоволению, не умерла ещё до войны в суровую зиму тридцать третьего года, когда деток по утрам часто выносили из спальни, завёрнутыми с головой в одеяло. «Ещё один преставился», - шептала нянечка, и незаметным движением быстро крестила воздух в след несчастным.
Еле-еле пережившую зиму Томочку мама перевезла в деревню к своим родителям. Там было посытнее, да и изба-пятистенка не так вымерзала зимой, не то что в посёлке съёмная комната, где на подушке порой образовывался к утру тонкий ледок от замерзающего в воздухе пара. Там Томочка и в школу пошла, и всё было хорошо до того момента, когда посадили её отца — от искры из трубы паровоза, который он водил, загорелся лес, и его признали виновным по статье за вредительство. Семью вместе с Томочкой выслали ещё дальше, в совсем уже дикие какие-то места, а тут война... Мужиков, какие были, призвали воевать, а женщин на валку и первичную обработку леса. Томочку по молодости лет поставили помогать кондукторше на узкоколейке, где в это время было довольно оживлённое движение — в одну сторону шли составы со стратегически важным лесом, а в другую — вагоны с немцами-трудармейцами.
Вот здесь-то в сорок втором году провидение впервые столкнуло Томочку с худеньким пареньком, помощником машиниста паровоза узкоколейки. Она отметила необыкновенно живые глаза на перепачканном сажей лице и огромную, какую-то странного покроя фуражку с козырьком, повёрнутым назад. Кондукторша сказала, что он из трудармейцев - «Вражина, одним словом!» Но Томочка запомнила его приветливый взгляд. «Странно, - думала она, - а вроде, человек, как человек, даром что немчура...»
Николай как раз закончил школу, когда началась война. В аттестате были сплошные пятёрки, только по русскому языку — четыре, и то из-за вредности учительницы. Она считала, что «ну, не может немец выучить русский на пять
своими прямолинейными немецкими мозгами!», но Коля не обижался. В его семье, и правда, говорили практически только на немецком. Да, и родился он в селе Кляйн Базель, в Саратовской области, и до депортации в Казахстан вообще не знал русского языка. Это уже здесь, благодаря природным способностям, первым из семьи быстро освоил язык, стал главным помощником матери — она языком так и не овладела, и до самой смерти говорила на странной смеси немецкого и русского. По правде сказать, это была мачеха. Отец привёл её в дом через неделю после смерти жены, родной матери Коли и четверых других детей. Младшему на тот момент было восемь месяцев. Мама работала учительницей в школе. Как-то осенью промокла, застудилась — организм был ещё слаб после родов и сопротивления воспалению лёгких не оказал. Отец представил свою новую жену детям очень своеобразно.
-Это ваша новая мать. Нравится, не нравится, а делать нечего — любите и слушайтесь. - Из-за его плеча выглядывала маленькая худая женщина с усталыми глазами. За руку она держала мальчика болезненного вида. - А это ваш новый брат — Карлуша. Вместе будем жить.
Вместе прожить долго не получилось — отца через месяц арестовали и выслали, как и многих немцев неизвестно куда, за неблагонадёжность. Так остались они с этой чужой женщиной, которая оказалась добрейшим человеком, трудолюбивой и аккуратной, вынянчившей и младшего, и сохранившей всех детей в те страшные голодные годы. Была одна примечательная подробность в союзе отца и новой его жены — они не ходили в ЗАГС регистрироваться. Фамилия и имя её, как и год рождения совпали с данными умершей жены. То есть новую даже прописывать не пришлось, просто она заняла место умершей. Строго учёта депортированных не велось, тысячи людей были вырваны из привычной среды и перемещены на новые места. Смертность среди переселенцев была ужасающей, поэтому кто по каким документам жил было не важно, главное, чтобы работал. Несмотря ни на что, люди верили в идеалы, продиктованные временем, ждали, что всё прояснится, что высланные вернутся домой строить светлое будущее. А тут война...
-Коль, к вам участковый заходил? - спросил Николая его бывший одноклассник, белобрысый соседский пацан. - Он велел всем нашим завтра утром в военкомат явиться...
Да, Коля уже знал, что их призывают на службу и радовался, что будет служить Родине. Нужно сказать, что все ребята из их класса мечтали попасть на фронт. Война шла уже почти год. Все они хотели пойти добровольцами, но участковый сказал ждать особого указания.
В военкомате объявили, чтобы через два дня все собрались на станции с тёплыми вещами и запасом пищи на несколько дней.
-Ничего не понял, - бухтел соседский пацан, - зачем тёплые вещи? Нам же обмундирование выдадут...
-Ну, пока доедем до учебки, то да сё, а там и обмундируют.
Коля представлял себя с винтовкой, в пилотке, и мечтал убить Гитлера. Политинформации в школе проводили регулярно, так что главного врага советского народа все знали и люто ненавидели.
Дома его ждала заплаканная мама-Ида. Оказывается повестка пришла и младшему брату Гельмуту. Это показалось странным, ведь ему только исполнилось шестнадцать лет. Однако, нужно было собираться. За один день мама-Ида сшила Коле зимнее пальто из солдатского одеяла, а Гельмуту достался старый Колин кожушок, поношеный, но тёплый. Кое-какие продукты были собраны в вещмешок, а две бутылки водки мама-Ида положила Коле во внутренние карманы и велела, обменять на хлеб, когда будет необходимость.
-Да, Гелю береги, ты всё же постарше, а он совсем ещё мальчик, - напутствовала мама-Ида наутро, когда они уходили из дома. Сестрёнки плакали, глядя им в след. Так Коля с Гелей и запомнились им — на дороге, в неуклюжей одежде, с тонкими шеями, выглядывающими из воротников, в кепках и с котомками. Тогда ещё никто не знал, что увидеться им доведётся только через восемь лет, и судьба ещё повыписывает такие зигзаги и кренделя, каких и представить никто не мог.
Продуваемый ветром и громыхающий на стыках товарняк, куда загрузили «мобилизованных», пошёл совсем в другую сторону, чем все ожидали. К вагонам приставили вооружённую охрану. Изредка на станциях разрешали набрать воду, отхожих мест предусмотрено не было, холод стоял ужасный, и по мере продвижения поезда к Уралу становилось всё холоднее. Но ещё страшнее было понимать, что Родина, которой ты гордился, которую любил и готовился служить, тебя отвергла, записала в возможные скрытые враги, раздавила и размазала все надежды на будущее, не признавая твоего права на нормальную человеческую жизнь.
В вагоне, где ехали Коля и Геля, все как-то приуныли, многие уже простудились и нестерпимо кашляли. А поезд всё шёл, минуя станции и полустанки, унося на север этих желторотых юнцов, которые не понимали ещё, в чём виноваты, но уже усвоили, что судьба их другая, возможно более тяжкая, чем смерть за Родину. Но судьбу, как известно, не выбирают, она сама выбирает нас.
В распределительном лагере Колю и Гелю разъединили — не положено было родственникам находиться вместе. Коля просил офицера разрешить хоть какое-то время побыть вместе, пока привыкнут, но безуспешно. Гелю послали ещё севернее, и все восемь лет Коля не знал, выжил брат или нет. Из прибывших в лагерь пятисот человек к концу войны осталось меньше пятидесяти. Суровый климат, тяжелейшая работа и невыносимые условия жизни делали своё дело, однако, человек привыкает ко всему, и ребята старались держаться вместе, помогали друг-другу, делились пайками, когда кто-то не смог выполнить норму.
Однажды, ещё в самом начале, Коля увидел мальчика, в растерянности стоявшего у барака. Казалось, ему лет пятнадцать — маленького роста, беленький, конопатый, голубоглазый.
- Потерял чего? - спросил Коля тихо по-немецки.
Разговаривать разрешалось только на русском, за неповиновение — карцер, но между собой в бараке или при близком общении ребята говорили, как привыкли дома. Мальчик посмотрел на Колю удивлённо и промолчал. Позже они познакомились. Оказалось, что Рихард — этот самый мальчик, был из Москвы, учился там в немецкой гимназии до войны. Отец его занимал какой-то высокий пост в Министерстве станкостроения, потом был репрессирован и расстрелян, а Ришку — так его прозвали в лагере, сослали с матерью в Казахстан. Мать вскоре умерла, и Ришка остался один, приютили соседи — такие же репрессированные.
Ришка был смешной. Он вечно сочинял какие-то фантастические истории и рассказывал их, когда вечером они добирались до барака и пытались уснуть, трясясь от холода. Он, единственный из ребят видел Москву — недосягаемую столицу, которая казалась тоже одной из его фантазий. Однажды Колю вместе с Ришкой отправили на разгрузку баржи. Ришка, не отличавшийся ловкостью, уронил мешок в воду. Коля прыгнул за ним, чтобы достать, но груз ушёл на дно. Охранник, чтобы отвести от себя неприятности — мол, не уследил, обвинил Колю во вредительстве и в тот же день он был приговорён к расстрелу. Да, вот так просто всё было, шла война, никто не разбирался в обстоятельствах, важен был лишь результат. А раз что-то не так пошло, умножат на ноль, и вся недолга. Спасибо Ришке — сумел объяснить бригадиру, а тот заступиться за Колю перед администрацией. Тогда и попал он на лесоповал.
Это была другая бригада, хотя жили они в одном бараке.
После того, как Коля побывал в воде, а месяц стоял апрель, температура в тех краях ещё почти минусовая, он заболел фурункулёзом — переохлаждение, иммунитет на нуле, хроническое недоедание, авитаминоз, вот и результат. Доктор в больничке то и дело вскрывал фурункулы на Колиной шее, и из жалости походатайствовал, чтобы Колю перевели на другую работу, где потеплее. Так Коля попал на узкоколейку, помощником машиниста, проще сказать кочегаром.Тяжёлая, изнурительная работа, но Коля радовался. Он отогрелся, окреп. Машинист был из местных, иногда подкармливал помощника, а Коля старался изо всех сил, чтобы не перевели куда-нибудь ещё. Машинист прозвал его черномазым за то, что Коля был вечно в саже и копоти. Она просто въелась в кожу, особенно вокруг глаз, отчего взгляд сделался приметней.
