– Так-то оно так, Семён, но время! Начало лета! Нерпу ли Байкал дохлую волной выкинет, ручейник выползет на размножение на камни, черемша выросла, а что медведю кушать, жир нагуливать? Вот он и идёт в это время из тайги, ведь в тайге ещё есть, нечего… Ты хоть иди и песни громко пой, матерись… Он чуток, медведь, скроется от тебя.
– Не могу взять карабин – спешу! В заплечной моей котомке пять метров байки на пелёнки сыну, тут в магазине купил, да пару осетров копчёных, что гостинцем несу. Нет, рад бы и взять, но путь не близкий. Вот нож только на поясе.
– Покажи нож! – велел опытный охотник Валерий Кирпичёв.
Он взял у Семёна нож в ножнах, потянул на себя клинок. Нож не поддался.
– Нет, так дело не пойдёт! Нож, как только ты взялся двумя пальцами за рукоять его и потянул из ножен, должен сразу поддаться, оставив ножны в покое. Ты правша? – задал Кирпичёв вопрос, – вешай справа, а гуж, вот этот фиксатор рукоятки, расстегни большим пальцем. На одном взмахе это делается! Он показал, надев на себя ремень с ножнами. А нож хорош, с кровоотводами!
– Покажи нож! – велел опытный охотник Валерий Кирпичёв.
Он взял у Семёна нож в ножнах, потянул на себя клинок. Нож не поддался.
– Нет, так дело не пойдёт! Нож, как только ты взялся двумя пальцами за рукоять его и потянул из ножен, должен сразу поддаться, оставив ножны в покое. Ты правша? – задал Кирпичёв вопрос, – вешай справа, а гуж, вот этот фиксатор рукоятки, расстегни большим пальцем. На одном взмахе это делается! Он показал, надев на себя ремень с ножнами. А нож хорош, с кровоотводами!
Опытный охотник пошел и принёс напильник, он стал обтачивать берёзовую наборную ручку ножа. Несколько раз подгонял и обтачивал ручку к ножнищу, пока нож без зацепов выходил из ножен. И снова показывал Семёну, как вынимается нож при опасности и сам надел его на ремень уже собравшемуся в дорогу бригадиру.
– Ну, с богом! – сказал на прощанье и перекрестил бравого путника.
Чивыркуйский залив защищён от таких суровых байкальских ветров, как Сарам и Култук. Надёжно залив закрывают от них высокие горы-гольцы полуострова Святой нос. Залив Чивыркуйский намного мельче по глубине Баргузинского, всего каких-то сорок-пятьдесят метров. Летом он прогревается солнцем, что так любит сыровая рыба: елец, окунь, щука, язь, а вот осетр прячется тут по ямам. Омуль же уходит в Баргузинский залив, он любит холодную воду и уже в конце июня спешит на глубину, его путь – вокруг полуострова Святой нос.
Из барака рыбаков Семён вышел, когда утренний жёлтый диск солнца показал из-за дальних гор на востоке свою блестящую горбину, окрашивая в золотой цвет перистые облака, но это сверху, а с земли же облака ещё были сизыми. Ветра не было, но маленькие лёгкие волны несли свою унылую однотонную песню плеска в сосновый бор вдоль берега, по которому шла конная дорога. Залив был ещё тёмен, но его свинцовая синева светлела с каждой минутой поднимающегося солнца.
А воздух был лёгок и свеж: он «просветлял» голову и заполнял грудь Семёна тягучим, сладким ароматом сосняка. Корни могучих сосен расстилались поперёк дороги, и Семён помнил, как из-за них трясло путника в телеге. Слева – Байкал, справа – сосновый бор, дорога без песка, идти легко. Он остановился, полюбовался заливом, маленькими синими птичками, которые сновали по деревьям. Поползень, птичка лесная! Вдруг откуда-то прилетел и сел на ближнюю сосну дятел. Он стал барабанить по стволу, мелькая своей красной головкой.
«Лето вступило в свои права» – подумал Семён и зашагал в хорошем настроении…
До угла Баргузинского залива, на Глинку, где расположился посолочный цех рыбозавода, идти было легко. Над урочищем Мягкая карга летали утки, кайры. Было видно, как невдалеке на одной ноге застыла цапля, сторожа свою добычу, и зелёные заросли болотистых лугов колыхались, как волны моря.
Через два часа, как и предполагал Семён, он вышел на песчаный берег залива Култук, что в самом уголку Баргузинского залива. Мягкая карга, болото с его озёрами, кряканьем уток и криком чаек осталось по левой стороне. Вода Байкала отражала блики солнца, неся волны с белыми бурунами на берег, шумела, а когда выбрасывалась на приплеск – шипела, раскатываясь по песчаной, уплотненной поверхности, – вот по ней легко идти…
Семён вступил на берег возле Глинки в обкатанных и отшлифованных водой и временем валунах: белых, чёрных, сизых, стеклянных, матовых, рыжих и прозрачных, зализанных волной. Высокие горы-гольцы подступали к каменистому берегу. На их вершинах виднелись белые шапки снега, и тень от высоких гор падала к подножьям, скрывая от гольцов чёрную воду, которую во время штормов забрасывал батюшка Байкал. Вот в этом искусственном болотце и росла дивная черемша.
Семён обратил внимание, что все камни вдоль берега были облеплены ручейником. Байкальский ручейник походит на мотылька. В конце своей жизни он из воды вылетает на сушу, несёт, на себе свой домик. Местные его называют ещё «слипшейся», а эвенки называют его «липочаном» (слипшийся). Также его называют «марсовик», «ледянка». Три года он зимует в Байкале, превращается в мотылька, вылетает из игл тающего льда и холодной воды, чтобы оставить своё потомство на камнях. Превращается в волосатую моль и через 2-3 недели в июне месяце снова уходит в холодные воды Байкала.
Миллионы и миллиарды пепельных мотыльков живут на камнях до положенного срока, размножаются. Медведь любит ручейник, спускается с гор, выходит на берег Байкала, языком слизывает с камней лакомство. Птица, рыба, разный голодающий зверёк – все ждут пропитания.
Семён остановился. Он внимательно осмотрел крутую прибрежную полосу залива Култук: вдали чёрной полоской виднелся пирс Глинки, где рыбаки сдавали омуля на посол. Но не было видно людей и лодок чёрного или бурого цвета – берег был пуст. Медведя на камнях до пирса не было заметно, всё хорошо просматривалось, но в золоте солнца сердце уловило тревогу…
Лёгкий прохладный ветер гнал степенную волну. Потёмной синеве воды волны растекались, шипя, показывали белые буруны, раскатывались по приплиску, по самым камням и по ручейнику, бухали неистощимой природной силой. Прыгали птахи-плистачки, собирали своими клювиками мохнатые пучки ручейника. Ярко светило уже высоко поднявшееся солнце, пахло цветами шиповника. «Надо спешить» – подумал Семён и зашагал по дуге залива прямо к пирсу, что полоской чернел вдали.
Уже через полчаса он подходил к рыбзаводскому пирсу, как ворота посолочного цеха раскрылись, и на пирс вышли женщины в белых халатах и в поварских колпаках. Эти женщины-рабочие нашего рыбозавода, трудившиеся на засолке омуля в чанах.
Он уже мог разглядеть лица работниц: Люды Кожевенной, начальника цеха,
Валентины Пыльниковой, главной посольницы, двух рыжих девчонок-двойняшек
Валентины Пыльниковой, главной посольницы, двух рыжих девчонок-двойняшек
Добретских, как вдруг те завизжали и бросились обратно в цех…
Когда Семён поднялся на пирс, женщины снова высыпали к нему гурьбой и стали его обнимать.
– Семён, как хорошо, что это ты! Мы и не признали тебя, думали – опять медведь пришёл. Уже неделю тут появляются то медведица с медвежатами, то огромный в два метра, папаша, наверно, их. Лакомятся ручейником, на пирс лезут, в ворота стучатся. А у нас и ружья-то нет! Коля Глебский приезжает за рыбой на телеге, у него берданка старая, проволокой замотана; вчера он стрелял вверх, отпугивал медведей, да что толку, он уехал с рыбой, а медведи опять пришли, – наперебой объясняли женщины.
Они были взволнованы. На Глинке проживало двенадцать женщин, которые трудились здесь: солили в чанах омуля. Приняв рыбу у рыбаков, работницы толкают гружёную ящиками вагонетку по длинному пирсу в цех, загружают рыбу в готовый солёный тузлук, состояние которого постоянно замеряет мастер-лаборант Пыльникова Валентина. Вот и все их обязанности. А вот стрелять медведей могла только одна бабушка Шардаиха, старая бурятка, которая работала здесь сторожем. Но бабушку отправили в отпуск, и она уехала далеко к старшему сыну в Улюн посмотреть на внучат.
Женщины ухватили Семёна под руки, повели в большой просторный дощатый, побелённый известью цех:
– Семён, как хорошо, что это ты! Мы и не признали тебя, думали – опять медведь пришёл. Уже неделю тут появляются то медведица с медвежатами, то огромный в два метра, папаша, наверно, их. Лакомятся ручейником, на пирс лезут, в ворота стучатся. А у нас и ружья-то нет! Коля Глебский приезжает за рыбой на телеге, у него берданка старая, проволокой замотана; вчера он стрелял вверх, отпугивал медведей, да что толку, он уехал с рыбой, а медведи опять пришли, – наперебой объясняли женщины.
Они были взволнованы. На Глинке проживало двенадцать женщин, которые трудились здесь: солили в чанах омуля. Приняв рыбу у рыбаков, работницы толкают гружёную ящиками вагонетку по длинному пирсу в цех, загружают рыбу в готовый солёный тузлук, состояние которого постоянно замеряет мастер-лаборант Пыльникова Валентина. Вот и все их обязанности. А вот стрелять медведей могла только одна бабушка Шардаиха, старая бурятка, которая работала здесь сторожем. Но бабушку отправили в отпуск, и она уехала далеко к старшему сыну в Улюн посмотреть на внучат.
Женщины ухватили Семёна под руки, повели в большой просторный дощатый, побелённый известью цех:
– Пойдём, Семён, чаем поить тебя будем, поздравлять с сыном. Машина только после обеда приедет. А может быть, Коля Глебский на подводе своей явится, это после обеда часа три будет. Мы гостинец тебе приготовили. Как назовете малыша?
– Мы ещё с Ольгой не решили, вот приеду домой – решим! – отвечал Семён.
[justify]Посолочный цех построен на берегу Байкала на месте, испокон веков называвшемся Глинка. Одна стена цеха упиралась в подошву горы. Большие двойные рамы находились под самым потолком, освещая дневным светом всё помещение. Узкоколейка, по которой