Чан омуля солился и бутился в течение недели ровно в концентрации солевого тузлука №7. В чан входили пять центнеров омуля.
После проверки чанов, где просаливался омуль, лаборатория давала заключения качества просолки, на дальнейшую упаковку в ящики рыбы. На чанах вешалась боковая сетка из нутрии. Женщины деревянными сочками с длинными ручками «сокали» просолившегося омуля на боковые решетки, чтобы солевой тузлук стекал обратно в чан. Только на следующий день, когда рыба «обтекла» и подсохла, приступали к укладке «хвост-голова» в белые деревянные ящики. Внутри ящик застилали серой почтовой бумагой, тут же заколачивали новой жёлтой клёпкой, с обвязкой по гвоздям – проволокой. Ящик маркировался – «трафаретился» – по госту, вес ящика был 32 килограмма. Туда же вкладывался бумажный жетон с номером упаковщика.
Женщины повели Семёна в подсобное помещение, усадили за стол, налили крепкого душистого чая. Отгороженное на треть от посолочного цеха помещение имело в центре русскую печь. Рабочие готовили на ней себе пищу, выпекали калачи, сушили одежду. В печке был мастерски сделан светильник. Тёмными вечерами в него наливали нерпичьего жира, клали пропитанный ламповый фитиль, и светильник горел, унося копоть в ловко пристроенный дымоотвод. Ряд керосиновых фонарей и ламп стояли на соседнем столе – светила всегда готовые к ночной работе – электричества здесь никогда не было.
Семён с удовольствием пил чай, прикусывая ещё горячим ржаным калачом, замешанным на опаре, изредка отвечал на вопросы женщин:
– Сто двадцать центнеров сыровой рыбы мы уже наловили и сдали, а по плану у нас – сто семьдесят. Я думаю, что до конца месяца наловим, да ещё чуть-чуть перевыполним план, – отвечал Семён
– Я просила директора Александра Михайловича Базякина, чтобы хоть пару мужичков нам выделил, чтобы веселей работалось…. А то, что мы, двенадцать баб и одна старуха-шаманка Шардаиха? Ой, как без мужиков плохо, а ещё эти медведи попёрли – страх один, – жаловалась Семёну Пыльникова Валентина.
– Ты, Семён, давай к нам переходи, просись, тут тебе рай будет, ты мужик сильный, ха-ха-ха, – смеялись женщины, – и дружка своего молоденького с собой возьми, мы за вами как за каменной стеной будем! Обстирывать вас будем, хорошо кормить, поменьше днём работать... ха-ха-ха, – звенел бабий сбор.
– Ему сюда к вам нельзя, он же у нас студент на практике! Из Топольского рыбного техникума. Учится он на мастера консервного производства. Вечерами с лампой тетрадки свои заполняет; вопросы задаёт разные по рыбалке. А с вами какие он тетрадки заполнит? Одни пробелы будут на бумаге или стихи о любви!
Они все снова радостно хохотали и шутили.
– Ему сюда к вам нельзя, он же у нас студент на практике! Из Топольского рыбного техникума. Учится он на мастера консервного производства. Вечерами с лампой тетрадки свои заполняет; вопросы задаёт разные по рыбалке. А с вами какие он тетрадки заполнит? Одни пробелы будут на бумаге или стихи о любви!
Они все снова радостно хохотали и шутили.
День перевалил за полдень. На просторе синей глади ярко светило солнце, ветер гнал весёлую волну с белыми бурунами, бросал прозрачную массу воды прямо на камни. Шум и плеск волн улетали к подножью гольцов. Казалось, от этого шума склоняются ветки стланика, шевелятся верхушки кедров и лиственниц, а прибрежные травы прижались к земле, цепко держась за каменистую почву. Только ручейник, облепивший все камни, держался стойко, как оловянный солдатик, продолжал свои игры на обточенных валунах.
– Спасибо, девчата, вам за чай. Задачка у меня ещё есть – черемши домой нарвать, порадовать витаминами роженицу, Ольгу мою, уж больно здесь черемша рослая.
Женщины зароптали недовольно:
Женщины зароптали недовольно:
– Да куда ты, Семён, без ружья один? Мы тебе говорим: медведи с гольцов спустились – ручейник их лакомство. Мы боимся из цеха выйти, в кастрюли бьём, чтобы медведей, косолапых проглотов, отпугнуть. Шардаиха Катя была, она хоть вверх из ружья палила…. Отправили сторожа нашего в отпуск, а нам начальство велело бить в кастрюли. Не ходи, Семён, пожалуйста! – умоляла Кривогорнецева Люда.
– Да вы что, девчата, я матерюсь, курю, он сам от меня убежит, – шутил Семён, – тут идти сто метров, за соленым складом черемша начинает прорастать. Вы-то рвали себе?
– Рвали, рвали, хорошая крупная черемша, мы уже её наелись вдоволь. Дадим тебе уже готовый большой насоленный туесок, не ходи только!
– Рвали, рвали, хорошая крупная черемша, мы уже её наелись вдоволь. Дадим тебе уже готовый большой насоленный туесок, не ходи только!
Семён улыбался. Он не допускал мысли, что не пойдёт за черемшой. У него был приготовлен для неё мешок с привязанными лямками на манер по – таёжному, новой крепкой верёвкой.
Под уговоры и возражения женщин Семён вышел из цеха и направился вдоль берега к заветному урожайному месту.
Голубой свод горизонта в дали, прикрыла молочная пелена. Невидимая полоска мыса Нижнее изголовье вся скрылась в белой хмари. А бывают чистые ясные дни, когда полоска Нижнего изголовья видна. Волна ещё таскает лёд, тает он на солнце, его испарение собирается в марево, тянется к мысу, к земле.
Семён шёл, обходя большие камни, облепленные ручейником, наступал ногами на небольшие окатыши и чувствовал, как под сапогами лопается байкальский мотылёк-ручейник.
Там за каменной грядой в глубине леса, где до подножья гольцов каких-то пятьдесят метров, собирается талая вода. Осенние шторма перебрасывают свои мощные грозные волны через каменную гряду, образуя озерки. Вода стоит, замерзает в этих углублениях, проникает в песчаную почву. Эти места местные называют орёлки, по весне рождают они изобилие трав, а самое главное – по краю этих орёлков, что ближе расположенные к гольцам, произрастает черемша. Да какая черемша: по пояс высотой, с палец толщиной: называют её «великан» – как говорят старожилы: брать одно удовольствие.
Семён перешел каменную гряду плёса и очутился в лесу. Здесь по краю росли стройные высокие лиственницы. Их иногда, как подружек закадычных, разделяла осина или берёза. Высокие кедры шумели, где-то в вышине помахивая своими лапами, отворачиваясь от ветра Байкала. Кусты ольховника попадались зарослями, как бы уступая места всесильному стланику, который так и продолжал тянуться по отвесам скал и каменных ущелий до самых снежных шапок, что лежат на вершинах гольцов.
Солнце сюда совсем не попадало, его лучи падали на верхушки деревьев, рассыпаясь веером, скользя по стволам, освещая жёлто-лиловые стволы сосен и красно-бурые стволы лиственниц, сползая вниз матовым дневным светом. Глаз человека здесь не слепило солнце, как на берегу Байкала, все цвета были мягкими.
Семён сразу увидел островки черемши: словно опытный садовод постарался ровными грядами высадить этот злак на радость людям, лесному брату и хозяину тайги.
Зелёные шёлковые травы стелились мягкой периной: пришло лето – жизнь пришла. На склоне гольцов зацвёл брусничник, его маленькие белые цветочки свисали гроздьями по направлению к солнцу, кусты кислицы были все белые – тоже в цвету. Барином, раскинув свои широкие в плиссировку листья, радовал глаз бадан – спаситель от многих недугов.
Семён сразу увидел островки черемши: словно опытный садовод постарался ровными грядами высадить этот злак на радость людям, лесному брату и хозяину тайги.
Зелёные шёлковые травы стелились мягкой периной: пришло лето – жизнь пришла. На склоне гольцов зацвёл брусничник, его маленькие белые цветочки свисали гроздьями по направлению к солнцу, кусты кислицы были все белые – тоже в цвету. Барином, раскинув свои широкие в плиссировку листья, радовал глаз бадан – спаситель от многих недугов.
Семён огляделся, выбрал себе более широкую полянку черемши, снял с себя понягой завязанный заплечный мешок, улыбаясь красоте вокруг, начал рвать и складывать аккуратными пучками в мешок черемшу. Он знал, как её правильно рвать, надрывая большим пальцем под корень. Ещё дед его учил этому: «Лукавицу береги, чтобы она в земле оставалась. На тот год придешь также в начале лета, она опять тебя радовать будет – родит лукавица». Здесь, в стороне от шумных волн, в кустарнике и высоких трав начинали кусаться комары. Спрятавшиеся от ветра в пригорье подошвы мокрой и болотистой карги, не обращая внимания на шум волн, большие рыжие комары звенели над ухом Семёна свою комариную песню, как будто давно ждали человека, чтобы пропеть свой унылый гимн и тихо напиться человеческой крови. Семён легко отмахивался от них. Полмешка черемши он уже нарвал, ещё немного и пойдёт обратно к цеху. Он наклонился, набирая в руку ещё пучок….
