Поселковая больница, если её можно было назвать больницей, была расположена возле рыбозавода. Когда-то в этом длинном бревенчатом здании была рыбозаводская сетивязалка. Строение побелили, наделали перегородок. Здесь, кроме приёмной, кабинета врача и процедурной, располагались три палаты; для женщин, детей и мужчин. Всего было двенадцать мест. Тяжелобольных увозили в районный центр Баргузин, там и оперировали. Врач, фельдшер и медицинская сестра – вот весь обслуживающий персонал Усть-Баргузинской больнички.
Срочно был вызван врач Вульфович Самуил Яковлевич, опытный, прошедший войну, много лет, отработавший в этой больнице. Семёна положили на операционный стол, отгороженный в приёмном кабинете; врач велел позвать медсестру Ковалёву Любу и начал снимать с Семёна пропитавшиеся кровью повязки.
В маленьком коридоре больнички всё было слышно. Врач всё время охал, клацали ножницы: разрезали рубаху, майку. Слышно было, как врач давал команды медицинской сестре.
Летняя ночь короткая. Но и ей удаётся зачернить своим любимым цветом весь белый свет, высыпать звёзды на небосводе, эти мигающие угольки, которые отражаются в воде, погрузить всё живое и мёртвое в короткий летний сон.
В приёмном покое маленькой больницы собирались люди, ждали, что скажет врач.
Самуил Яковлевич вышел в белом в пятнах крови халате, окровавленных тонких врачебных перчатках и произнёс, тяжело садясь на свой стул:
Летняя ночь короткая. Но и ей удаётся зачернить своим любимым цветом весь белый свет, высыпать звёзды на небосводе, эти мигающие угольки, которые отражаются в воде, погрузить всё живое и мёртвое в короткий летний сон.
В приёмном покое маленькой больницы собирались люди, ждали, что скажет врач.
Самуил Яковлевич вышел в белом в пятнах крови халате, окровавленных тонких врачебных перчатках и произнёс, тяжело садясь на свой стул:
– Семён Журавлёв мёртв, очевидно, ещё там в лесу в схватке потерял много крови и умер, – врач стал перечислять, – порваны шейные мышцы и сонная артерия, щека вырвана и половина языка. От зубов зверя череп деформирован, очевидно, кровоизлияние в мозг, раздроблена нижняя челюсть, собраны в кучу с правой стороны задние рёбра с проникновением когтей внутрь, левая рука переломана в трёх местах и прокушена клыками зверя. Давления нет, на зеркале нет дыхания. Надо вызывать начальника милиции Копылова Александра Ильича и вызывать из Баргузина врача-патологоанатома.
В маленьком коридоре больницы выли бабы: Люда Кожевенная, жена Семёна Ольга, мать Семёна и с ними истопник Генка Иванов: летом он сторожил. Старый солдат Николай Глебский вышел на крыльцо, закурил, при свете фонаря было видно, как по его щекам катились слёзы. Он опустил глаза, сам себе сказал: «И-и-и. войну прошёл, до Берлина… Пуля не взяла, ко-ко-косолапый ждал солдата – сволочь!»
А на востоке, где берёт своё начало река Баргузин, забрезжил рассвет. Там, где земля смыкается с небосклоном, стала светлеть полоска. В её свете проявились лёгкие, воздушные перистые облака. Солнечные лучи освещали их на половину: со стороны солнца они были розовые, а со стороны земли – насыщено-белые. На противоположной, западной стороне вдруг явилась большая жёлтая луна, осыпанная кругом звёздным хороводом. Звёздочки мигали, таяли как снежинки со стороны востока, где всходило солнце. Луна меняла свой цвет на белый. Она опускалась всё ниже, как будто хотела спрятаться за мыс Изголовье. Всю жизнь пытается упасть и утонуть прямо в Байкале. На этом пути её покидают звёзды. Лес и далёкие горы-гольцы, покрытые белыми шапками ещё не растаявшего снега в сизой дымке, проявляли свои контуры, как-то задумчиво… Шум прибрежных волн начал стихать, а ветер подул в обратном направлении, потянул от истока реки в море, успокаивая волну, умирял её вечную силу, чтобы помочь выйти рыбакам в море Байкал.
Посёлок, состоящий из трёхсот дворов, начал просыпаться. То там, то тут загорались электрические лампочки, звякали задвижки ворот, бренчали вёдра, лаяли собаки. От реки доносился звук моторов, монотонный и до боли знакомый каждому жителю. Это рыбаки пошли на лодке к своим сетям, а неводные – тянуть новую тонь.
У реки со стороны болотных озёр, засвистела своими крыльями утка. Стаями и в одиночку утка летела на кормёжку на соседнее огромное урочище – болото Мягкая карга. Белобокая сорока понесла печальную весть по посёлку, от дома в дом: «Семёна Журавлёва задрал медведь – насмерть!».
Умытое ночной свежестью солнце осветило чёрные крыши домов, растянутых в длинные улицы. Заблистали от лучей солнца кроны высоких и шумных тополей, насаженных возле каждого дома, а купальная крыша рыбозавода засветила металлическим оцинкованным железом. Чёрная труба котельной дымилась, а водонапорная башня светила своей звездой на самой верхушке тёмной крыши. Лёгкий прозрачный пар от утренней росы поднимался с построек вверх. Наступил новый день.
До приезда врача-патологоанатома Семёна перенесли на носилках четверо его земляков в рыбзаводской ледник, положили на решетчатый стол рядом с добытыми , рыбой и нерпами. С весны в подземное помещение было завезено много глыб байкальского льда. Лёд в металлических ваннах сверху заполнялся опилками, и до глубокой осени всё хранились на стеллажах поверх льда, куда и положили Семёна.
А в доме Журавлёвых по улице Ленина раздавался громкий плач. Плач переходил в причитание, надрывное и обливающее сердце холодной кровью. Плач о сыне, о муже, об отце уже четверых малолетних детей. Причитания с призывами к Богородице, Отцу Всевышнему, причитания внезапно нагрянувшему горю, на вечную разлуку с родными и близкими. На веки вечные.
Из райцентра к полудню приехал патологоанатом. Он осмотрел Семёна, подтвердил смерть от полученных ран и потери крови. Вызвали жену Журавлёва, Ольгу, она не дала разрешение на вскрытие, повторяя, как заклинание: «Семён ничем не болел, и резать его не дам». Не отходя ни на шаг от трупа Семёна, она на рыбзаводской полуторке с рабочими перевезла его домой.
Обычаи и нравы сибирского народа сложились веками. Большие ворота усадьбы Журавлёвых открывал весь в слезах старый отец Семёна – это означало, что в этом доме горе, и желающие могут прийти проститься с Семёном.
А дома ждали уже преклонного возраста женщины, которые подрабатывали на обмыве тел покойников. Уточнили, куда в отхожее место сливать обмывочную воду – вода после обмыва покойника выливается подальше от бани и двора в отхожее место, чтобы не навлечь дальнейшие смерти родных. Семёна мужики занесли в родную баню на лавку, где две женщины приступили к омовению и переодеванию покойника.
Обычаи и нравы сибирского народа сложились веками. Большие ворота усадьбы Журавлёвых открывал весь в слезах старый отец Семёна – это означало, что в этом доме горе, и желающие могут прийти проститься с Семёном.
А дома ждали уже преклонного возраста женщины, которые подрабатывали на обмыве тел покойников. Уточнили, куда в отхожее место сливать обмывочную воду – вода после обмыва покойника выливается подальше от бани и двора в отхожее место, чтобы не навлечь дальнейшие смерти родных. Семёна мужики занесли в родную баню на лавку, где две женщины приступили к омовению и переодеванию покойника.
В тарном цеху рыбзавода, где сколачивали рыбные ящики, плотник-столяр всегда имел заготовки для гробов, так и тут мерку с покойного сняли, когда он лежал в леднике, а после уже работницы этого цеха оббивали гроб красной материей. Директор завода Александр Михайлович Базыкин распорядился, чтобы изготовили также шесть красных плюшевых подушечек для орденов. Когда привезли красивый оббитый гроб, с бархатными чёрными лентами по краям, Семёна в новом сером костюме и в белой рубашке уложили в гроб. Голова его, и правая сторона лица, были перебинтованы белыми бинтами. Голова его гордо приподнятая покаялась на белой подушке, наполненную свежими стружками. Жена Ольга бросилась на тело мужа, обняла его и заголосила: «Нет, он жив, не может Мать Богородица у меня отнять мужа. Любимый мой прошёл всю войну. Матушка, защити меня от стрелы пищальной, от злова ворога, отстрелы пищальной, от вечной разлуки с любимым!»
Женщины взяли её под руки, отвели от гроба. Она выла на лавке возле гроба, иногда теряла сознание, медсестра подносила ей нашатырь.
Семёна положили в большой комнате под иконами. На маленьких красных подушечках были закреплены его ордена. Эта были: два ордена « Славы» 2 и 3 степени. Орден «Красной Звезды». Орден «Отечественной войны», медаль «За отвагу», медаль «За взятие Берлина». Приходили и уходили люди рыбозавода. Посидев возле гроба на лавке, плакали и горевали о преждевременной смерти Журавлёва. Ночью с покойником ночевали мужики из его бригады. Они попеременно выходили во двор, курили, разговаривали в полголоса, жалея, что всё так получилось…
Семён лежал в гробу с венчиком на лбу, с заострившимся носом. Правая сторона щеки от головы была укрыта плотной марлей. Повязка скрывала часть головы, глаз, щёку вместе со скулой, но почему-то кровь просочилась через бинты? Подушечки с орденами лежали в изголовье на лавке. От венков, стоявших у стенки, пахло пихтой, запах знакомого одеколона «Шипр» заполнял комнаты, шёл третий день, и на улице стояла первая летняя жара.
Солнце, это ласковое и нужное людям солнце, не обращало на людскую беду внимания. Оно жгло своими лучами всё то, что хотело согреться от долгой морозной байкальской зимы. И даже памятник-тумбочку со звездой, которую два часа красили в красный цвет, солнце быстро высушило своими лучами.
[justify]Родственники решили пригласить церковного служителя из Читканской действующей церкви дьяка Агафона, чтобы на кладбище отпеть Семёна по всем правилам христианства. Директор завода распорядился «Семён фронтовик, крест не будем ставить, положена ему тумбочка, а отпоём, как положено для крещёного». Дьяка Агафона привезли из действующей церкви Читкана на директорской «Волге», ровно к двум часам, к выносу тела. Собрался весь Усть-Баргузинский народ. Люди плакали, несли впереди покойника: подушечки с орденами и медалями, венки, букеты бумажных цветов. С машины, что ехала за гробом, двое, человек бросали