Эта боль и запах зверя! Как только он захотел посмотреть, что там сзади, пасть медведя сжала его челюсть и голову. «Медведь!» – мелькнула мысль… Когти медведя вонзились в грудь, а его пасть обдавала Семёна вонью и черемшой, голова же оставалась в пасти зверя. Медведь, не отпуская его голову, мотал из стороны в сторону рвал, жертву… Горячая кровь брызнула, заливая Семёну глаза, лилась, обжигая по шее под рубаху. «Медведь – руку в пасть, жертвуй левой рукой!» – вспомнил слова своего отца Журавлёв.
Но медведь не отпускал голову и челюсть Семёна. «Нож!». Сознание было ясно, он даже успел спросить себя мысленно «увижу ли сына?», а правой рукой выдернул из ножен нож.
Как прав был старый охотник в рыбацком бараке: рука задела гуж на ножнах, и вот он с шершавой наборной берёзовой ручкой в ладони. Семён ткнул наугад, не выбирая места, и фонтаны обжигающей медвежьей крови хлынули по кровоотводам ножа, заливая Семёна. Журавлёв крепче сжимал нож и вдруг почувствовал по ручке ножа, как бьётся медвежье сердце, кончиком ножа повёл вверх, разваливая сердце зверя. Медведь как будто и не чувствовал, но он разжал свою пасть, освободив голову Семёна. Семён сунул ему в жёлтые как сабля клыки левую руку вместе с набранным пучком черемши. Медведь, задыхаясь, рвал и жевал Семёнову руку, но в каждом его рывке чувствовалась слабость, зверь в каждом движении затихал и часто только моргал глазами, не понимая, в чём дело.…
Красная пелена на глазах, кровь с головы, и лица не давала Семёну определить в какую сторону выбираться из-под туши. Зверь в предсмертной судороге дёрнул своей большой головой, затих. Семён потерял сознание…
Прошли уже более двух часов, как бригадир Журавлёв ушёл из цеха. Наконец явился на телеге пьяный Николай Глебский. В его телегу был запряжен ленивый конь Валет, дымчатый, в яблоко, который постоянно засыпал на ходу. Конечно, на рыбзаводской конюшне кони были поудалей и резвей, но Валета ценили за самостоятельность: он мог один с грузом в десять ящиков солёной рыбы и спящим пьяным возницей вернуться домой, но не на конюшню, а к складу готовой продукции. Потом, только после разгрузки, умное животное самостоятельно отправлялось на конный двор для отдыха. За это его уважали, иногда баловали кусочком сахара.
Николай Глебский – тоже фронтовик, наводчик гаубиц гвардейского полка, дошёл до Берлина, имел два ордена Красной Звезды, Орден Славы 3 степени, медали. Война принесла много страданий, но оставила Николаю жизнь. От этой военной «смерти отметины» он был почти глухой и сильно заикался.
– И-и-и привет, девки! – протирая глаза, приветствовал возница, – и-и как ночь прошла? Се-Се-мён пришёл с Курбулика?
Женщины все разом ему объясняли, что Семён пришёл, но ушёл за черемшой.
Ещё ничего не понимая или не расслышав, он дал приказ женщинам:
– И-и-и тащите бутылку «Московской» водки, я сам всё погружу!
Но женщины разъясняли ему положение, показывая в ту сторону, куда ушёл Семён.
Наконец он понял и полез в короб сзади телеги и вытащил берданку. Николай сразу весь преобразился: скулы на его лице застыли, взгляд стал острым и сосредоточенным, сон и хмель упорхнули с него, как птичка с ветки.
– Когда, куда пошёл? Давно? Должен вернутся….
– И-и-и привет, девки! – протирая глаза, приветствовал возница, – и-и как ночь прошла? Се-Се-мён пришёл с Курбулика?
Женщины все разом ему объясняли, что Семён пришёл, но ушёл за черемшой.
Ещё ничего не понимая или не расслышав, он дал приказ женщинам:
– И-и-и тащите бутылку «Московской» водки, я сам всё погружу!
Но женщины разъясняли ему положение, показывая в ту сторону, куда ушёл Семён.
Наконец он понял и полез в короб сзади телеги и вытащил берданку. Николай сразу весь преобразился: скулы на его лице застыли, взгляд стал острым и сосредоточенным, сон и хмель упорхнули с него, как птичка с ветки.
– Когда, куда пошёл? Давно? Должен вернутся….
Сбросив с себя рыбацкую прорезиненную куртку, которую не продувал байкальский ветер, Николай двинулся, пригнувшись, по направлению к соленому складу. Женщины потянулись за ним цепочкой, ударяя палками по кастрюлям, а мастер Пыльникова Валентина приговаривала: «Чёрт, чёрт, поиграй и отдай!»
Перейдя каменную гряду, они спустились на предгорную болотистую местность, где начинались природные заросли черемши, и сразу увидели лохматую коричневую с жёлтыми подпалинами тушу медведя. Зверь лежал мордой вниз, его мощный хребет и расползшиеся лапы напоминали пьяного мужика, уткнувшегося «рогами» в землю.
Глебский выстрелил. Туша не подала признаков жизни. Было тихо. Тонюсенько в тишине слышалось противное пение комаров, как вдруг это унылое спокойствие разорвал крик Люды Кожевенной:
– Рука, рука, рука!
Она увидала руку Семёна, торчащую из-под бурой шерсти зверя.
– Рука, рука, рука!
Она увидала руку Семёна, торчащую из-под бурой шерсти зверя.
Бабы, визжа и матерясь, как стая пираний вцепились в медведя. Они рвали шкуру в разные стороны, пытаясь каждая по мере сил освободить Семёна от лохматой туши. Их не пугали: кровь, чёрные большие когтистые лапы, клыки, в предсмертной агонии сомкнувшиеся на руке Семёна. Николай Глебский сказал:
– А-а-а, кажись, попал!
Наконец, ахая и охая, плача и скуля, под команду Глебского они перевернули тушу и освободили Журавлёва.
Причитая, выли бабы, скулили, вытирая слёзы, бранились, что Семён их не послушался. Ножом, который они выдернули из туши медведя, надрезали его страшную, вонючую пасть, чтобы освободить левую руку бригадира. Зверь был мёртв, но и Семён не подавал признаков жизни. На него невозможно было смотреть без содрогания: правая сторона лица, вся щека была сорвана и завёрнута на голову. Нижняя челюсть была совсем на груди, а коренные человеческие зубы сияли на белом свету, отливая своей никотиновой желтизной. Шея и грудь были все в крови, и было видно, как мясо с шеи висело кусками.
Женщины плакали, и, даже не отворачиваясь от Николая Глебского, стали снимать с себя рабочие халаты, нижние белые рубашки: рвали на полосы, как бинты. Они уложили Семёна на рабочие халаты, связав их рукавами – что-то вроде солдатской плащ-палатки, и, взявшись за углы, вчетвером понесли Семёна к воде – там, где шумел волнами Байкал.
Солнце уже стало опускаться, вечерний час дня ещё не настал, и лучи солнца скользили по пушистой облачности, наплывающей справа, точно предупреждая всех, что уж недолго и вечерний час настанет – непременно.
Солнце уже стало опускаться, вечерний час дня ещё не настал, и лучи солнца скользили по пушистой облачности, наплывающей справа, точно предупреждая всех, что уж недолго и вечерний час настанет – непременно.
Они несли Семёна каждая, подвывая и скорбя, оставляя предгорный лес,- печальный после трагедии. А лес шумел вершинами сосен и кедров, как бы оправдываясь, как маленький мальчик за случившееся. Женщины вынесли Семёна на каменистый берег, плача, мочили тряпки и смывали с него кровь. Николай забрёл в воду, но набежавшая волна хлестнула его в грудь. Он набрал в фуражку воды, поднёс к лежащему на камнях Семёну. Он таскал воду фуражкой, успевая донести и полить на тряпки и руки женщинам.
Волны моря одна за другой бросались на камни, шумели в расщелинах и откатывались назад, бурля, пузырясь и брызгаясь от раздражения, что – преграда, берег, снова не взят. И вновь море бросало внутрь закрученную волну, туда же на эти камни, как бы говоря: «Всё равно я тебя возьму!». Сколько сильной энергии несло море на берег от самого горизонта, куда скоро спрячется солнце, уставшее светить за день. Но море не успокоится ещё долго.
Женщины несли Семёна на связанных рабочих халатах, переступая через большие обкатанные волною камни, всё причитали и плакали. Наконец начальник цеха Людмила Кожевина чётко и твёрдо распорядилась:
– Перестаньте ныть, раз уже случилось такое, надо спешить вывозить Семёна в нашу больницу, может, ещё спасём человека! Погрузку рыбы отменяю. Мы с Николаем повезём его. Старшей остаёшься ты, Валя, – обратилась она к Пыльниковой. Да и надо в милицию заявить и директору доложить, что бы завтра отправил мужиков свежевать медведя, шкуру и мясо в ледник к нам положить.
– Перестаньте ныть, раз уже случилось такое, надо спешить вывозить Семёна в нашу больницу, может, ещё спасём человека! Погрузку рыбы отменяю. Мы с Николаем повезём его. Старшей остаёшься ты, Валя, – обратилась она к Пыльниковой. Да и надо в милицию заявить и директору доложить, что бы завтра отправил мужиков свежевать медведя, шкуру и мясо в ледник к нам положить.
Они добрались до ворот цеха, где был привязан конь, и две девчонки-двойняшки ходили и постукивали в пустые вёдра, оглашая окрестность звуками человеческим присутствием.
Когда поднесли Семёна к телеге, спокойный и ленивый конь Валет захрапел, заржал, стал дёргаться в оглоблях.
– И-и, учухал медведя, – сказал Глебский, – ишь, а то всё засыпал…
– И-и, учухал медведя, – сказал Глебский, – ишь, а то всё засыпал…
В короб телеги постелили матрац, и даже взялась откуда-то принесённая женщинами подушка, на которую уложили замотанную в бабьи бинты голову Семёна. Кровь сочилась, пропитав уже насквозь тряпки, рука тоже была перевязана.
Они тронулись, телега прыгала по камням, конь ржал, не слушался вожжей, прижав уши и кося на телегу карим глазом, он сбросил с себя лень, сонливость. Когда выбрались с камней на мягкую песочную дорогу, Валет рысью, переходя иногда на галоп, мчался, удивляя возницу все шестнадцать вёрст: чуял своими большими ноздрями запах медведя.
[justify]А море несло свои волны на берег. Солнце уже клонилось к мысу Нижнее Изголовье, ему оставалась часа два до заката, весь его солнечный круг стал большим, налился пурпурным светом и от кромки воды до перистых лёгких облаков окрасил небосклон красным заревом. Волны далеко-далеко были чёрные, но ближе к берегу белые буруны окрашивали свои гривы в пурпурно-красный цвет; ещё ближе –