Впрочем, как хочешь. Иди к Оракулу, бедненький, измочаленный мой. Ниночкой оракула того зовут, между прочим. Еще один бабец тебе не помешает, жеребчик ты мой, не помешает еще раз выполнить свой «долг» мужской. А про отморозков забудь, без тебя дело это уже закончили – повязали почти всех… всех, кого не замочили.
- Откуда знаешь? Хотя, неважно это. Я их должен был. Это нелюди.
- Правда? Только потому, что не читали Достоевского? А ты откуда знаешь? Может, читали?
- Они убивают.
- А ты? Ты не убивал? И теперь готов к мочиловке. Только теперь, наверно и не сможешь без меня, верно? Не сможешь.
В прицеле винтовка снайперская на него направленное. Лицо женское, в парике черном, с буклями, вроде академического или судейского, из-под которого локон белый, возле уха. Глаз удивленный темно-голубой, а вместо руки лапа звериная, мягкая и теплая… ласкающая.
- Свету тебе надо, много света. Солнце.
- Санька, подъем, завтрак на столе. Смотри, как заспался. Солнце ему в глаза лупит, а он дрыхнет. Подъем, растуды твою качель, новый день проспишь.
***
Учительская. Она же кабинет директора. Она же, с некоторых пор и жилье нового директора. Поставили перегородку, получилась небольшая комнатка двенадцати метров с одним окном. Одна дверь на улицу, другая – в кабинет. Кровать, фанерный шифоньер, небольшой стеллаж с книгами, письменный стол, кресло резное, красного дерева, явно двадцатых годов, а может и более ранних, бог весть как сюда попавшее, а рядом стул канцелярский с инвентарным номером. В углу, то, что с большой натяжкой можно назвать кухонькой - рукомойник и тумбочка с электроплиткой. Вот, пожалуй, и все. Никаких тряпочек, якобы создающих уют, никаких картин по стенам.
О жилице этой комнатке хоть что-то может сказать только письменный стол, на котором в «творческом хаосе» книги, тетради, журналы, стакан недопитого чая, тарелка с крошками печенья оставшаяся от вчерашнего ужина. Огарок толстой свечи на видавшем виды кассетнике. По названиям кассет – только классическая музыка – Шопен, Брамс, Моцарт, Бетховен. Еще, кажется, Гендель.
Нину Ивановну уже предупредили, что московский гость, бывший воспитанник детского дома, помогший вернуть вчера утром беглецов, остановился у стариков, а сегодня собирается нанести ей визит. Вчера как-то не довелось даже увидеть его, дел было выше крыши. И все же, успела просмотреть личное дело, чтобы встретить гостя во всеоружии своих педагогических способностей. Ничего из ряда вон не нашла – обычный пацан был, ничего особенного, как все. Только вот фотография, как в паспорте, маленькая… что-то такое, что сразу и не скажешь и не подумаешь. Что-то даже, как будто знакомое. Где, когда? Может, в Москве, где училась в пединституте, встречала?
Открыла настежь окно. Комнатка сразу наполнилась птичьим гомоном, веселыми криками малышей у реки.
Увидела в окно, идущую «делегацию», засуетилась почему-то, очки среди бумажного бардака на столе нашла, надела и тут же сняла, у зеркала, что над рукомойником, кое-как шпилек напихала в свои рыженькие с медью волосы, чтобы хоть как-то напоминало прическу. Несмотря на грядущую жару, костюмчик надела темно-синий, одернула и приготовилась - «Ладно, не будем гадать, - увидим», добавила про себя.
Из учительской в дверь Домна Маркеловна постучала
- Нина Ивановна, принимайте гостя.
- Сейчас выйду, одну минуточку.
Стоя за дверью, выдохнула бесшумно, лицу попыталась придать приветливое выражение, только что не перекрестилась, про себя подумав - «Что это такое со мной происходит, ерунда какая-то, будто проверка какая сверху» - и вышла к гостю.
Первые минут пять то, что называется «по протоколу»,- приветствия, пожатия, знакомство, дежурные расспросы, как в школе учили, в общем, как принято. А потом…
Потом, когда уже и чай был принесен, и Маркеловна, выложив на стол принесенные пирожки собственной выпечки, сослалась на великое множество дел, которые требуют непременного ее присутствия, удалилась, осторожно притворив за собой дверь, пауза неловкая и никем непредсказуемая нависла. Нина Ивановна почти в упор разглядывала Александра, будто пыталась вспомнить что-то такое, забытое. А Саша шумно пил чай, потел и тоже как-то не мог сообразить с чего начать, хотя прежде за ним такой неловкости в отношении с женщинами не наблюдалось. Может быть, сработала старая привычка отношения «к начальству» в знакомой с детства обстановке. Наверное, так оно и было. И то, что, скорее всего, директор только на год-два старше его, как-то не пришло ему в голову. Он-то себя вдруг почувствовал пацаном пятнадцатилетним, когда все взрослые вокруг.
И все-таки, первой начала Нина Ивановна. А как только первое после длинной паузы слово прозвучало, так и пропала вся неловкость и смешная нелепость ситуации.
- Александр, можно я так вас буду звать?
- Зовите просто Саша. В этих стенах это будет звучать привычнее.
- Ну, тогда меня зовите просто Нина. Мы ведь с вами, я думаю, ровесники?
- Наверное.
- Я в Москве училась. А сама из Кемерово. В Москве уже почти пять лет не была. Расскажите, что там нового.
- Смешно конечно, но я в Москве только почти пять лет. И мне сложно рассказать, что там нового появилось, потому что я не знаю, что там было старого. Так что гид из меня не получится. Я мог бы здесь быть гидом. Здесь я знаю каждую сосенку в лесу, каждый брод на Петелке, каждый укромный уголок в детском доме, будто и не уезжал никогда. А прошла целая вечность – десять лет. Ровно столько же, сколько я прожил здесь.
- Доложили, что приехали нас облагодетельствовать? Что-то для бедных сироток привезли?
- Нина, не нужно ехидничать, это вам не идет. Не «облагодетельствовать», как изволили выразиться, а просто долг вернуть. Меня здесь вырастили, кое-чему научили…
- Извините, Саша, как-то само собой…
- Проехали. Как вам ваша работа здесь? Старшие сейчас в поле работают?
- Да, в колхозе. Осенью с овощами будем. А работа?.. Как всякая другая, если по душе.
- А эта вам по душе?
- Вот как раз на этой-то и нельзя без души. Дети они вмиг все почуют.
- Справедливо… Нина, вы всегда новых знакомых так пристально разглядываете или для моей скромной персоны такое исключение?
- Можно вопрос? Нескромный?
- Если нескромный, то можно.
- У вас на плече татуировка есть?
- Непременно.
- Зверь какой-то.
- Пантера в прыжке. Показать?
- Не надо, – и неожиданно покраснела до корней волос. И чтобы как-то скрыть эту «неожиданность», встала из-за стола, окна все распахнула.
- Однажды я видела, у солдата одного. В поезде. Только…
Саша тоже поднялся, подошел к другому окну, сел на подоконник и сигареты достал
- Только что? Еще какая-нибудь надпись неприличная была?
- Да нет. Просто у того солдата шрам страшный был на лице.
- Вот так?
- Точно. От носа до уха. Я тогда домой в Кемерово из Крыма ехала после отпуска. Саша, вы курите, курите… и, если можно сигарету. Со студенческих лет не курила, а сейчас вот…
С минуту молча стояли и курили.
- Это мог быть я. А шрам, шрам был, а теперь нет – чудеса медицины. Только вот какое дело. Я был, как бы это сказать, не совсем здоров. И ничего не помню. Не помню, как и куда ехал, как в Москву попал. Как в этих мыльных сериалах, провальчик в памяти.
Нина даже будто обрадовалась чему-то
- Да-да-да. Я, тогда как раз и подумала, что…
- Я надеюсь, что я тогда ничего вам плохого…
- Ну что вы. Я и видела вас только мельком. А потом вы так внезапно исчезли. Просто пошли покурить и не вернулись. Я все как-то беспокоилась, вещи ваши сторожила. Оказалось вещьмешок один пустой и сторожила.
- Нина, ты… правда беспокоилась? Как же это вдруг - увидела солдатика с наколкой и?
- Не смейтесь, что-то было у вас в глазах трагическое. Боль была внутри. Теперь-то как? Все в порядке?
- Как видишь, Ниночка.
- Ну и, слава Богу. Это хорошо, что мы «на ты» перешли, а то как-то даже и неудобно. Давайте, давай дальше чай пить. А если хочешь, то у меня и кофе есть. Настоящий в зернах.
