разговоров. — Значит, ты надо мной сжалился, пристроил к себе калеку. Подобрал!.. Что ж, спасибо за откровенность!
— Бог мой, Леонхард, ты в своем уме? Что за мнительность?.. Что с тобой происходит в последнее время? Ты каждое слово принимаешь в штыки и на свой счет.
— А! Так я еще и параноик?!
— Извини. Клянусь, я не это имел в виду...
Отец говорил и смотрел с несвойственной ему мягкостью.
Мне захотелось провалиться сквозь потертый паркет. Дьявол... Пройди чертов осколок на миллиметр левее к сердцу, я бы достойно пал на поле брани за великую Германию. Не было бы ни этого разговора, ни этих глаз, этой... унизительной жалости! Будь она проклята...
2
Хорст делал паузы: маленькие, чтобы затянуться, и продолжительные, вероятно, для меня:
— Мерседес взял? Жеребец! Жрет, наверное?.. Последняя модель у БМВ тоже неплохая. Как у Шпеера[8]... Но сняли с производства. Не удивлюсь, если скоро и «Мерседес» на двигатели и моторы переведут...
Я молча кивал и тоже смотрел на свой автомобиль. Пока не понимал для чего Хорст выбежал за мной на улицу. Вряд ли, чтобы покурить и обсудить перспективы автозаводов.
Наконец Хорст оставил светский такт:
— Харди, я знаю, ты дуешься из-за вечеринки. Прости, старик! Занят был, не высунешься! Потом собирался, собирался... Сегодня, завтра. Ну знаешь, как обычно.
— Ты поэтому поддался? Примирительный жест? — спросил я.
— Я? Тебе?.. Что, так заметно?
— Более чем.
Хорст поморщил тонкий, с горбинкой нос.
— Кхе-кхе... Зато в историю ферайна ты войдешь как дважды герой! Раз, как мастер, который обыграл самого Хорста Майера. Два, потому что осадил зубодера. Честное слово, со своей Клерхен допек так, что половина ферайна близка к тому, чтобы ему глотку шарами набить и сбросить в Изар[9]. А другая половина вдобавок саму Клерхен насадить на кий и выставить у двери вместо флага!.. Ну что, мир?
Он протянул руку и посмотрел с той открытостью, как смотрел сотни раз. Улыбался, щурясь на красное заходящее солнце.
Хорст Йозеф Майер принадлежал к тем людям, которым легко дается любое дело. Вооруженный живым умом, отличной памятью, обаянием и артистичностью, он мог стать уважаемым адвокатом, как отец, или сделать карьеру в театре, пойди по стопам матери.
Думаю, многое сложилось бы в его жизни иначе, если бы не романтическая порывистость, граничащая со взбалмошностью, и мальчишеская неугомонность.
Кочуя из университета в университет, Хорст был, что называется, вечным студентом. Отметился среди либералов, монархистов, консервативных революционеров, правых и левых радикалов. В итоге собрался в монастырь, но быстро ретировался от "папистов" к евангелистам, которые оттолкнули его от христианства совершенно. Потом было увлечение Азией, Тибетом, наконец пантеизмом, после чего Хорст взял передышку и осел в рядах группы Вандерфогель[10].
Словом, каждый раз он с головой кидался в новое дело, быстро разочаровывался и снова искал "ориентир, ради которого стоило бы жить и без сожаления умереть".
***
— ...Старина Цвейг[11] умер. Слышал? — Хорст принес в гостиную чай и печенье. — Нет? Не удивил. Зато о Гейдрихе даже глухая собака знает. А о Цвейге…
— Цвейг — еврей…
Неосторожно отпив, я обжег язык. Хорст приложился к чашке, поморщился, бросил еще рафинад. Довольный, раскинулся в кресле, закинул ногу на ногу.
— И что? Гейдрих цыплячьим фальцетом двух слов связать не мог. А Цвейг... Сейчас-сейчас, — он зажмурился: — Требовать логики от страстно влюбленной молодой женщины — все равно, что искать солнце в глухую полночь… Тем-то и отличается истинная страсть, что к ней неприменим скальпель анализа и рассудка. Ее не вычислишь наперед, не сбалансируешь задним числом...[12] Как сказано, а? Скальпель анализа и рассудка!
Я пожал плечами. Осмотрелся.
Хорст оставался верен себе — облюбовал невзрачный двухэтажный дом на краю улицы. Первый этаж занимала обувная мастерская, верхние меблированные комнаты сдавались в наем.
Комната была небольшая, но светлая, просторная, с двумя большими окнами, за которыми покачивалась и душисто пахла цветущая липа. Огромный черный стол был завален бумагами, письмами, газетами и раскрытыми книгами. На стене висели портреты родителей и пожелтевший полуразмытый снимок: Алекс, Хорст, Кристиан и я, вместе под деревом на берегу Аммерзе. Как давно это было. А кажется, только вчера...
— Значит, теперь ты увлекся книгами, — откинувшись в кресле, я постучал по стеклу аквариума. Пестрые рыбки забавно замельтешили.
— Ну... В какой-то мере, — Хорст засмеялся, будто спросил что-то неловкое: — А что ты? Птичка напела, пошел проторенной дорогой в страшное гестапо?
— Да нет. Ничего серьезного, тем более страшного. Сижу, перебираю бумажки в административном отделе. Рутина.
— Ясно. Слушай, а правда, что гестаповцы сами дают объявления о продаже чего-нибудь запрещённого и цапают тех, кто клюнет?
— Позвони — узнаешь.
Хорст хитро заулыбался.
— Нет уж. Если не гестапо, почему тогда такой измученный? Выглядишь дерьмово, уж извини за прямоту. Не сразу и узнал. Личное кровь сосет? Жениться не собираешься? Ты же эсэсовец. До тридцати обязан осчастливить германскую девушку и Рейх потомством.
Я не ответил. Встал, прошелся по комнате. Окна выходили во внутренний двор, где гоняла в футбол ребятня. Снова тоскливо захотелось на фотокарточку, в лето двадцать второго: нырять, чинить лодку или так же побегать с мячом по траве...
— Нет, серьезно, — настаивал Хорст. — Неужели еще оскомину не набили бордельные случки? Я, если хочешь знать, в последнее время часто вспоминаю барона. Когда Алекс в восемнадцать женился, помнишь, крутили у виска? Теперь завидую. Любимая женщина, дети, домашний уют, жаркое и лабрадор в ногах. Тихая счастливая гавань...
Хорст проговорил это с такой проникновенностью, что сомнений не осталось — у него появилась конкретная юбка на примете.
— Какая гавань, Хосси... — вздохнул я. — Сегодня я есть, завтра меня нет. На кого оставлю жену с детьми? На содержание Рейха и пособие?
Хорст закатил глаза.
— Тебя Кики покусал? Хватит с меня одного страдающего Вертера. О плохом думать, можно смело посылать за лопатой и священником. Даже фаталисты не видят существование в исключительно черных тонах. Пользуйся благами мира, когда он благоприятствует, ибо ты в руках случайностей преходящих[13]. Или… Я чего-то не знаю? Харди?..
Я посмотрел Хорсту в глаза. Иногда я ненавидел его, мы ужасно ссорились, не разговаривали месяцами, особенно в периоды политических и религиозных «обострений», но, несмотря на это, из нашей школьной четверки он оставался единственным, кому я доверял и не лгал. Наверное, и теперь сработала привычка.
— Полгода назад в России я попал под минометный обстрел, — ответил я. — Нашпиговало осколками, как рождественского гуся чесноком и яблоками. Что-то вытащили. Один осколок оставили. Слишком близко к сердцу. Мелкая свинцовая дрянь, а проблем!.. Я даже подделал медзаключение, что годен к службе, веришь? Не получилось… Потом искал хирурга. Писем с отказами из клиник скопил столько, зимой не замерзну… А на днях пришло письмо из Берлина. Один мясник написал, что готов рискнуть, но на условиях. Опуская подробности, чтобы без афиш, и ехать надо сейчас. Небольшой, но шанс.
Хорст выпрямился, сцепил руки на коленях.
— Подожди, подожди... Что значит, шанс? – выпалил он. — У сердца... То есть либо осколок достают, либо... Что за ва-банк? И ты согласился? Да ты спятил! Черт, Харди! Тебе рентгеном голову надо просветить. Вот там точно что-то ненужное застряло. Осколок! С этой чертовой бойни и не такими возвращаются. Твой отец правильно сказал. После прошлой войны сколько живут с осколками? И ты еще сто лет проживешь! Руки, ноги на месте, штанам есть на чем держаться. Жизнь продолжается!
Я прижался к стене, закурил. Когда фонтан негодования заткнулся, сказал вполоборота:
— Не было бы рук, ног, все бы понимали, откуда и что. Руки-ноги... А чего комиссовали? А! Струсил? Прижали, да? Сразу под родительское крылышко?.. Думаешь, я не знаю, что болтают о таких, у кого руки-ноги на месте, и которые в тылу?
— Ой, мама, скромницу невинную оклеветали! — всплеснул руками Хорст. — Честь запятнали. Без дуэли не отмоешься! Я тебя не узнаю, Шефферлинг... С каких пор ты стал прислушиваться к чужому мнению? Да пусть болтают! Мало ли кто что говорит!
— Я устал, Хосси. Жить как на пороховой бочке. Беречь себя по совету белохалатных... Я уже написал, что приеду.
Хорст нахмурился. Рывком поставил чашку. На белой салфетке расползлось пятно.
Темнело, набегали облака. В доме напротив зажигались окна, кто-то неумело вколачивал гаммы в дребезжащие фортепианные клавиши.
Заряда молчания у Хорста хватило ненадолго.
— Кстати! Забыл рассказать. Недавно звонок. Беру трубку. Близнецы. Дядя Хорст! Как дела, мы соскучились... Потом с восторгом, радостно так: "Дядя Хорст! Мы с Вольфи подумали и решили, что не станем тебя хоронить! Никогда!.."
Хорст приложил руку к груди, округлил темные глаза. Стал похож на встревоженных персонажей "великого немого".
— Харди, жизнь пробежала у меня перед глазами... Я впервые растерялся. Радоваться? Паниковать? Говорю: "Есть кто дома из взрослых? Зовите". Спрашиваю барона: "Алекс, что у вас происходит? Почему дети отказываются меня хоронить?"
Я улыбнулся. Не потому, что было весело. Хорст словно оживал, когда что-то рассказывал. Менялась мимика, жесты, голос, и самая идиотская чушь в его исполнении звучала увлекательно.
— Ока-а-зывается! Детям стало интересно, для чего люди умирают. Пять лет, самый возраст, конечно. И барон фон Клесгейм не нашел ничего умнее, чем присовокупить родовые свои вензеля: "Для того, — говорит, — чтобы уступить место потомкам. Мой отец, Рихтер Людвиг Тристан Анна-Мария..." — ну и далее по списку — "... хоронил своего деда... Я, барон Александр Вильгельм фон Клесгейм хоронил отца. Вы, мои сыновья, похороните меня, дадите жизнь следующему поколению..." Харди, это человек с Сорбонной!.. Сорбонной, мать ее! Ну Вольфи с Паулем решили, раз у меня нет детей, в последний путь любимого дядю Хосси обязаны проводить они. Я был тронут. Я рыдал.
— Раздумали почему? — спросил я.
— А раздумали, потому что вспомнили, какие интересные подарки им дарит дядя Хосси. Не боится пауков, с ним интересно, и он единственный умеет рассказывать по-настоящему страшные истории долгими зимними вечерами... А-а-а! Как? Я оказался нужен потомкам, представляешь? Смешно? Зря!.. А-ха-ха! — Хорст по-мефистофельски захохотал и указал на меня: — Их не менее любимый крестный маршировал перед фюрером и дуче, обещал научить стрелять. А теперь, когда у него есть еще и собака... Короче говоря, твои похороны тоже откладываются. Так что, смело езжай в свой Берлин!
Я рассмеялся уже искренне:
— Иди в задницу, трепач!
— Куда я пойду? Харди, ты не понял? Мы оба уже в заднице! — Хорст подошел ко мне и продолжил паясничать. — Она огромна, как... как седалище Геринга!..[14] Ты подумай, поживем мы сотню лет, другую. А потом? Будем блуждать, как два вечных жида? Два юде? Ты ариец, как с плаката. У меня сам Барбаросса[15] и Генрих Птицелов[16] в родословной. Я напуган, Харди. Не сплю ночами!..
Хорст притянул меня за шею, потряс
