с этой весёлой компанией? — спросил он, наблюдая как я собираю бумаги обратно в папку. — Доставить Хофманн к нам и выбить признание. Угадал?
Меня задела усмешка. Шторх еще некоторое время щурился, проглядывал будто рентгеном.
— Знаете, за что в полиции не любят военных? За узколобость. Не подумайте, я с большим уважением отношусь к вам и к вашему военному опыту. Но, согласитесь, развязать язык много ума не надо. Это не тот случай, когда из красного комиссара признание выбил, и в яму.
— О чем вы?
— Кхе-кхе... Вы ищете виновного, Леонхард. Это правильно, благородно. Спора нет. Но у некоторых уравнений есть несколько решений... Скажите, кто эта старая дева?
— Кёльнерша в отеле.
— Во-о-от! Ке-е-ельнерша!.. — таинственным эхом повторил Шторх. — Мимо нее столько людей проносится, столько лиц, столько случайной информации. Порой интересной информации. Проносится и будет проноситься.
— Ради денег карга оклеветала племянника. А вы предлагаете отпустить ее в обмен на сотрудничество? Это… неправильно. Ланг невиновен, и он — рейхсдойче...
Я недоумевал. Шторх, кряхтя, поднялся, подошел к окну.
— Невиновных не бывает, запомните, — разглядывал он пышно цветущую герань. — Потом, кто не ошибается? Не подполье же она организовала! Будьте милосердны. Посмотрите на нее с другой стороны. Захотела поиметь лишний грош, значит алчная. Не побрезговала доносом на племянника, значит беспринципная. Да и судя по составленным листовкам, не профессор. Вы хотели совет? Напугайте ее как следует, сдавите глотку, а потом медленно отпускайте... Будете доить, как корову. Только что против скажет, опять сдавите глотку, напомните о проказах и своем великодушии...
Шторх зевнул в ладонь.
— Тот же студент, — продолжил он вкрадчиво. — Вхож в студенческие сообщества, университетскую жизнь. Доброе дело тоже дело. А любое дело должно быть оплачено. Пусть в благодарность, что вы ему поверили, к примеру, список составит, за кем какой грешок. Слухи, сплетни, неосторожные слова… В университетах во все времена хватало горячих голов. Два жирных сочных зайца с одного дела. Мозер оценит такой подход, а вы закроете дело. Выгодно закроете.
— А если студент не захочет быть стукачом?
— Тогда в концлагере будет песок от одного забора к другому на тачке возить.
Я молчал. Соглашаясь на службу в тайной полиции, я не питал иллюзий, что найду себя. Я уважал отца и полицейских, кто служил долго, выдержал чистки тридцатых, знал свое дело и дослужился до криминаль-секретаря, вроде Шторха. Уважал, но недолюбливал. Прежде всего за аполитичность. Кто арестовывал первых штурмовиков и называл фюрера "цыганским капралом"? Кто равнял коммунистов и национал-социалистов под одно определение "уличная шпана"?
Теперь добавилась еще пара пунктов.
— Леонхард, позвольте по-отцовски? — Шторх положил мне на плечи тяжелые руки. — Я читал ваш отчет по модному показу в ателье на Пауль-лагард-штрассе. Неплохо. Но у меня сложилось впечатление, что вы не до конца уяснили специфику нашей работы. Кельнерши, музыканты, певички, секретари, парикмахеры, модистки, манекенщицы, чистильщики обуви, проститутки... Это наши глаза и уши. Поймите, есть энтузиасты, что строчат доносы днем и ночью. Кто-то любит деньги, кто-то неосторожно наступил в грязь, кто-то захлебывается в ней из-за слабостей и страстей... — его голос был мягким и убаюкивал. — Так используйте это!.. Поймали мелкую рыбешку? Отпустите. Но с тем, чтобы она привела вам покрупнее. Во имя чего? Во имя порядка. Во имя чистоты. Не зря нас горничными называют.
— Беспринципными, — добавил я. — Беспринципными горничными.
Шторх рассмеялся.
За четыре месяца я впервые задумался, что инструктор в Бад-Тёльце был неплохим вариантом. По крайней мере, там должность не предполагала иезуитских сделок.
4
До операции оставались считанные дни.
Сомнения были, и немало. Некоторые из них я списал на расшатанные нервы и вбил себе в голову, как непреложное правило: отступить — значит проиграть, значит перечеркнуть себя, смириться с участью "выплюнутого калеки".
Но что меня действительно беспокоило, так это то, что я не сказал матери о предстоящей поездке. С одной стороны, ей ни к чему были лишние тревоги, она только-только пошла на поправку. С другой — я считал неправильным, если не жестоким, уезжать по-английски. Возможно, навсегда.
...Пневмония матери свалилась как снег на голову.
Июньские дни были долгие, теплые, и мать много времени проводила в саду. Делала вид, что работает, на самом деле часто плакала. Никогда не думал, что она так прикипит к унтерменшен сердцем и будет переживать.
После одного из таких вечеров мать не встала с постели. На лбу ее в пору было жарить яичницу.
Отныне наше общение свелось к переписке или редким встречам на территории Мюнхенской университетской клиники — матери претила сама мысль, что кто-то увидит фрау Шефферлинг на больничной койке, ослабевшей, без уложенных волос и припудренного носика. Даже если эти "кто-то" — супруг или сын.
Накануне выходных я все же добился аудиенции.
Матери не воспрещались недолгие прогулки, и она сидела в парке клиники на скамейке и кормила рыбок в искусственном пруду.
Я обнял ее, дал свежий роман взамен прочитанного, рассказал пару новостей-безделушек из жизни и газет.
— Как Георг? Он принимает лекарства? Соблюдает диету? — спросила мать. — Только не пытайся его прикрывать. Я все равно узнаю!
Я заверил ее, что все в порядке, достал сигареты и отошел на пару шагов в сторону.
— Ты продолжаешь вредить своим легким и портить зубы... — строго посмотрела мать: — Такой же упрямый, как твой отец. Какой пример ты подашь своим детям? Не говоря уже о будущей жене... Бедняжка! Ей будет трудно сохранить занавески белыми.
Я улыбнулся. Выглядела мать бодро и, судя по ворчанию, шла на поправку. Момент подходил, чтобы сообщить о Берлине.
— Кстати, о будущем, — сказал я. — Как раз собирался сказать кое-что важное. Только, пожалуйста, без эмоций…
— Что-то не так с Алис? — встревожилась мать. — Что-то случилось?! Иисус, Мария... Я знала, я чувствовала!.. Сова кричала всю ночь.
— Алис?.. Причем здесь она? — ответил я. Не знаю, по какой логике мать вдруг перескочила с гипотетической жены к унтерменшен.
Мать покачала головой и потерла виски:
— Как я беспокоюсь о ней... о всех вас, о моих розах в саду, доме!.. Еще немного, и эти мысли сведут меня с ума! Мысли... Если бы ты только знал, какие ужасные мысли рождают скука и ночная тишина!.. Если бы ты только знал, Харди!..
— Меньше думай о ерунде, вот и все, — ответил я.
— Почему же ерунде? Смерть — это граница, пересекая которую человек пожинает плоды своей жизни. Страшно думать о том, что получит каждый из нас.
Разговор явно пошел не в ту сторону.
— Ну, тебе не о чем беспокоиться, — улыбнулся я. — В раю такого флориста встретят с объятиями. Ведь ты не против облагородить Райский сад, не так ли? Уверен, ты найдешь, в чем упрекнуть и чему научить небесных садовников.
Мать не улыбнулась. Напротив, тяжело вздохнула, дотронулась до своего сердца, поморщилась.
— Райский сад... Как-то Алис настояла читать мне "Божественную комедию". Старая книжка какого-то проныры-итальянца. Не понимаю, почему эту писанину назвали комедией, да еще божественной!.. Ад, грешники... Но в конце я вздохнула с облегчением, злоключения героя закончились. А Алис стало жаль его. Я спросила: "Почему? Он прошел через ад, чистилище и встретил свою возлюбленную в Раю. Разве это не счастливый конец?" Тогда Алис напомнила мне о двух грешных любовниках... Как же их звали... Милый, ты не читал эту ужасную книжку?
— Нет, — прорычал я, оглядываясь вокруг. Очень хотелось сплюнуть.
Мать продолжала:
— Однажды они влюбились друг в друга. Рука об руку пошли дорогой греха, и до Страшного Суда их души тоже обречены терпеть муки ада в объятиях друг друга... Алис сказала: "Возлюбленная героя не любила его при жизни, не полюбит и после. Он знает это. Он в раю, вокруг ангелы и цветут лилии, но вместе, как Паоло и Франческа..." О! Паоло и Франческа, вспомнила. Так вот... они никогда не будут вместе. Разве это счастье?
— Итальяшки импульсивны и глупы, — ответил я. — Неудивительно, что сюжет настолько размыт, что в конце не знаешь, сочувствовать герою или поздравлять.
— Дело не в сюжете, Харди. Мы стремимся к Творцу, но нужен ли нам Его рай, если там не будет людей, которых мы любили?.. Я не перестаю думать об этом до сих пор.
Я понял, кого имела в виду мать. Если бы не больничная обстановка, разговор был бы короче и резче.
— Бывает. Вот что, сегодня я поговорю с твоим врачом, мама. Пусть даст хорошее снотворное. И позвоню твоему духовнику.
— Зачем? Чтобы убить меня в сотый раз словами о том, что дорога в рай закрыта для самоубийц? Что они в аду, что моя девочка, моя Ева горит, кричит от боли и страданий в аду?.. Теперь ей было бы почти столько же лет, сколько Алис. Они могли бы стать подругами...
Мать отвернулась, чтобы скрыть слезы, но вдруг снова посмотрела мне в глаза:
— Харди, я никогда не спрашивала тебя о том, что происходило там, на фронте. Но Алис, она рассказала вещи, от которых у меня кровь стыла в жилах!.. Я ни разу не видела ее улыбки, но видела ее глаза, ее слезы, ее ненависть!.. Я верила им, она не играла. Харди, я дала тебе жизнь, я молилась три года, чтобы Бог, мои молитвы и моя любовь сохранили тебя... Я хочу знать, ответь мне так же, как бы ты ответил самому Творцу на Страшном Суде... Ведь на твоих руках нет невинной крови? Только кровь солдат, убитых в бою. Так? Так ведь?..
Я смотрел в воспаленные глаза матери и понимал, что каждая секунда молчания не в мою пользу.
— Невиновных не бывает.
— Знаю, но все же... Ответь мне. Если ты любишь меня, ответь мне, что на твоих руках нет крови детей и женщин! Почему ты молчишь?.. Успокой меня, чтобы я могла надеяться, что там, в вечном блаженстве, ты будешь со мной... Мой мальчик, я прошу тебя...
Мать путалась в словах, плакала, гладила меня по волосам и лицу, как в детстве, когда уговаривала в чем-то признаться.
Я не выдержал и сбросил ее руки. Снова закурил, сделал пару кругов вокруг скамейки.
— Тебе, должно быть, действительно здесь скучно, — сказал я. — Что это за идиотский допрос? Что ты хочешь услышать? Что ты сможешь понять? Там, на войне, думаешь по-другому, действуешь по-другому, там другая логика, другая жизнь!
— Харди, ты меня пугаешь...
— Тогда не лезь туда, о чем ты понятия не имеешь!
Мать вздрогнула от моих слов, испуганно сжалась. Я понял, что перегнул палку. Снова сел рядом с матерью, взял ее руку и поцеловал.
— Прости, мама... Это был случайный выпад. Нервы... На работе сложности. Я не знаю, что сказала эта русская, но уверен, она преувеличивает. Хочет поссорить нас... Давай забудем этот разговор? Я очень скучаю по тебе и по твоему черничному пирогу. Отдыхай. Береги себя и держи в мыслях только хорошее. Только хорошее. Договорились?
Мать сидела, как статуя. Взгляд ее как бы сосредоточился на стрекозе, жужжащей у куста. По бело-серым щекам бежали слезы.
Эти слезы, как и капризные просьбы, начинали раздражать. Оправдываться и изливать душу я не собирался. Особенно, чтобы перекрыть слова какой-то скифской суки, которая настолько запудрила
