по-дружески за волосы. Прижавшись лбами, мы хохотали как два безумца. Я даже не знал, над чем мы смеялись, но остановиться не могли...
Вдруг в дверь позвонили, а настойчивый стук перерос в грохот. Хорст заковылял к двери.
— ...Мне страшно, любимый! — женский голос захлебывался в слезах: — Я хотела оставить, но... Там появились они! Как из воздуха! Что теперь будет? Что?..
— Тише, я не один. Проходи, останешься у меня... Успокойся, говорю! Я все решу. Сам.
Жесткость Хорста подействовала отрезвляюще. Рыдания стихли. Он провел гостью в другую комнату.
Вернулся напряженным, сосредоточенным. Ни следа, что минуту назад аж сгибался от смеха. Только красные пятна на сжатых скулах.
— Знакомая, — пояснил он. — Муж — тиран, подонок... Долгая история.
— Как удачно, у меня как раз нет времени.
Хорст понимающе закивал. Подал шляпу, зонт. Спросил:
— Когда уезжаешь?
— В понедельник. Утром.
Он щелкнул пальцами в знак хорошей идеи и достал из кармана брюк портсигар:
— Держи. Папаша вытягивал даже самые безнадежные дела, когда он был при нем. Бери. На удачу. Но с возвратом. Лично!
Я покрутил серебряный квадрат с засаленной гравировкой и взамен протянул свой. Тоже с возвратом.
Хорст похлопал меня по плечу:
— Вот теперь я спокоен, что все пройдет отлично! За своим барахлом ты в больничной пижаме прибежишь, я тебя знаю.
Мы крепко обнялись.
Мелькнувшая мысль, что быть может, в последний раз, застряла в горле холодным комом.
***
На обратном пути уже горели фонари. В доме свет был только на кухне и в холле. Крайние левые окна на втором этаже две недели как были слепы.
В чем-то Железный Отто был прав, говоря, что "на каждую хитрость русские ответят непредсказуемой глупостью".[17]
Если бы отец узнал, что за его спиной замышляется убийство, Алесе бы не поздоровилось. Только полная дура могла пилить сук, на котором сидит. Особенно, если этот сук над пропастью. Унтерменшен не была дурой, а так как у женщин мало способов договориться с мужчиной, не удивительно, что выбрала самый простой.
Я согласился. Когда родители вернулись, отчитался перед отцом. Никаких происшествий, разве блистательное выступление «кузины» в ателье. Естественно, с моего разрешения и под моим контролем.
Пока говорил, Алеся стояла сама не своя. То бледнела, то краснела, а ночью сбежала. Под дверью кабинета отца оставила письмо с признанием.
Картина поменялась. Я понял, что недооценил Алесю.
Решил, что, испугавшись возможного шантажа с моей стороны, она сделала рискованный, но не без хитрости ход: сдвинуть вектор ненависти отца на меня. Да, замышляла убийство, но одумалась, повинилась, унизилась, лишь бы правда не дошла до ушей покровителя, Шефферлинга-старшего. В итоге отважилась на побег, иначе похотливый подлец Харди Шефферлинг довел бы честную обманутую бедняжку до петли!..
Но чем дальше я читал письмо, тем больше недоумевал. За исключением постскриптума, обо мне не было ни слова! Сухие факты. Даты, время, встречи. Никаких эмоций, никакого раскаяния. Только в конце тепло благодарила отца за все для нее сделанное и просила "ни в чем не винить Вашего сына. Он ничего не знал".
...Я поджег письмо и бросил на поднос для визиток. Попутно напомнил отцу, что предупреждал не раз — скифам верить нельзя.
Отец наблюдал, как горит бумага. Его апатию я тогда списал на усталость после поездки. К тому же мы оба понимали, унтерменшен блефует. Она носа не высунет из Мюнхена. Иначе в недельный срок ей предстоит отметиться в гестапо, сообщить о причинах переезда, новом адресе, роде занятий...
Впрочем, при встрече я бы похвалил унтерменшен, похлопал по щечке. Неожиданно исчезли сразу две проблемы: надоедливый соблазн и постыдное соседство. Вуа-ля!..
Правда на их месте, как головы гидры, выросли новые.
Заболела мать, и отец ходил понурый. После боксерского раунда с Хессе я впрыскивал морфин почти ежедневно. Как ни кипятил шприц, места впрыскиваний постоянно воспалялись и приходилось вскрывать гнойники. Боль пробивала до испарины и не отпускала даже ночью.
Словом, я считал дни до поездки. Не скажу, что с нетерпением и спокойным сердцем, но в Берлине все должно было разрешиться.
3
Конец рабочей недели выдался напряженным.
В допросной комнате номер девять дышалось тяжело, как в подвале. Давил низкий потолок, гудели и мигали лампы.
Франц Ланг держался неплохо для человека, просидевшего сутки без воды, еды, возможности спать и справлять нужду, как положено, в унитаз. Ланг негодовал, что обращаются с ним, как с преступником, и грозился объявить голодовку, если не прекратится произвол.
Поняв, что не услышу ничего нового, я кивнул Штефану — широкоплечему верзиле с большими волосатыми руками. Тот кивнул в ответ и пару раз приложил студента лицом о стол.
— Герр Ланг, надеюсь, вопрос о неудобствах и правах человека снят, — сказал я. — Давайте поговорим о деле. Вы признаете, что найденные в вашей квартире материалы принадлежат вам?
— Вы… за это… ответите!..
Ланг захлебывался кровавой пеной. Штефан держал его за волосы как марионетку на нитках. Даже нижняя челюсть падала и закрывалась неестественно, рывками.
— К чему упрямство, герр Ланг? Я не прошу ничего сверхъестественного. Скажите, какое отношение вы имеете к найденным текстам?
— Н-ник..какого...
Наверное, Штефан слишком сильно запрокинул допрашиваемому голову, и кровь затекла в горло. Духоту помещения заполнил кисло-металлический запах рвоты.
...От дела за номером 554-6/9 тошнило самого.
Я не стал говорить отцу, зачем мне нужно в Берлин. Решил вопрос в рабочем порядке – заявлением на имя непосредственного начальника с просьбой предоставить неделю отпуска. Мозер сообщил, что «возражений нет, только приведите в порядок дела».
Не думал, что с этим возникнут проблемы, а возиться было некогда. Да и голова была, как не своя.
При других обстоятельствах я бы вряд ли попросил помощи, но теперь решил, что мнение со стороны кого-то опытного не помешает. Поэтому, захватив папку с делом, я спустился узнать у дежурного, кто еще работает в здании из "полуночников".
Около двух ночи я постучал в кабинет криминаль-секретаря Генриха Шторха и неожиданно прервал ужин. Я пожелал приятного аппетита.
— Благодарю... Заходите, заходите, — Шторх вытер губы салфеткой. — Привычка есть ночью плохо сказывается на моих боках. Но моя супруга каждый раз переживает, не проголодаюсь ли я на дежурстве. Хе!.. Я не возражаю. Паштет – ее фирменное блюдо. Вы не голодны?
— Нет, — сглотнул я. Паштет на треугольниках хлеба, украшенный кисточками петрушки, выглядел аппетитно.
— Как хотите... Что-то случилось?
— Ничего такого. Я веду одно дело и хотел бы узнать ваше мнение.
Шторх удивился и указал на стул напротив.
Говорят, собаки похожи на хозяев. В самом деле в Шторхе было что-то от его старого бульдога. Невысокий коренастый брюнет за сорок пять, с залысинами и переломанным носом. В полиции он имел репутацию крепкого профессионала и идейного партийца, несмотря на то, что членом НСДАП стал после тридцать третьего. Как и мой отец, Шторх отметился в морских боях во времена великой войны, а позже поступил на службу в полицию в Веймарскую республику.
Я разложил пасьянс из показаний, снимков, самих листовок, протокола допроса и прочего. Шторх покосился и жестом велел «озвучить». Сам продолжил ужинать.
— В двух словах, — начал я, — Франц Ланг, студент, двадцать лет. Двадцать девятого июня в его квартире при обыске обнаружили тексты пропагандистского характера. Цель: дезинформация относительно внешней политики Рейха. Ланг все отрицает и клянется, что в глаза листовки не видел. Как они попали к нему, объяснить не может.
— Что за, что против? — спросил Шторх.
— Печатный текст прокламаций имеет характерные особенности шрифта и совпадает с теми, что дает «Олимпия» из комнаты Ланга. Но на рабочем столе полно черновиков выступлений, докладов, статей. Прокламации же напечатаны. Рукописных вариантов нет. Ни единого наброска, даже в рабочем блокноте.
— Сжег, избавился.
— И спрятал тексты под матрас? Первое место, где будут искать. Дальше. Сами тексты. Я поговорил кое с кем, и это какой-то винегрет. Кант, Гегель, Ницше, Шпенглер, — тыкал я в галочки и подчеркивания. — Замечу, крайне грубый и неумелый. Как будто кто-то взял книгу по философии и переделал цитаты. Как мог, не вдаваясь в нюансы. Например, «Борьба должна стать для нас общим правилом»... У Макиавелли фраза звучит: «Это надо принять за общее правило». Выходит, цитатой того, кто восхищался Чезаре Медичи и призывал базировать новый строй исключительно на насилии, призывают к борьбе за свободомыслие.
Шторх хмыкнул, облизнул кончики пальцев.
— Насмешка? Тонкая игра для сведущих?
— Не думаю, — ответил я. — Ланг блистал на экзаменах, ведет колонку в университетской газете, публикуется в заумных журналах... И такой кустарщиной планировал влиять на студентов и профессорский состав? А главное зачем? Через месяц он переезжает в Лейпциг. Зачем создавать себе проблемы накануне? Он не ярый сторонник фюрера, но и ни в чем порочащем замечен не был.
Шторх платком протер лоб и руки. Натянул на раскрасневшийся мясистый нос пенсне и углубился в чтение.
— У парнишки прачечная? — изучал он личное дело.
— Наследство отца.
— Когда же он успевает и блистать, и стирать...
— Нет-нет, сейчас делами в прачечной заведует тетка. Гертруда Хофманн, сорок шесть лет. Кстати, она первая обнаружила листовки, — я дал Шторху другой лист. — Меняла постель, приподняла матрас, проглядела мельком, испугалась, вернула на место. На следующий день пришла в гестапо.
Шторх осмотрел листовку, что-то сравнивая с показаниями Хофманн.
— Кхм... Любопытно. Шефферлинг, а это, значит, те самые листовки?
— Те самые. Вот масляное пятно, на которое ссылается тетка. Она их узнала.
— Обратите внимание на вмятины. Характерный узор от панцирной кровати. Видите, ромбики? Четкие, ровные.
— Конечно. Они же лежали под матрасом.
— Именно. Как думаете, могла ли фрау Хофманн положить их обратно так, чтобы попасть под прежние пружины? Чтобы не образовались новые вмятины. Ланг же проспал на них еще ночь.
Я снова взглянул на листовки. В самом деле, такую точность вряд ли рассчитаешь. Особенно в спешке — племянник якобы окрикнул тетку из коридора. Получалось, либо Хофманн в руках не держала листовки — но о масляном пятне на второй странице она знала. Либо...
— Вот стерва... — пробормотал я. — А как ревела, просила разобраться и пощадить заблудшую овцу. Ведь кроме нее у мальчика никого нет!
— Зато у «овцы» есть семейное дело, дом и денежные средства с наследства, — подхватил Шторх. — Не гарантирую, что в яблочко, но проверьте. На моей памяти такие совпадения всегда были не случайны.
— Благодарю, Генрих. Слухи не врут, вы... вы мастер своего дела.
Шторх довольно улыбнулся, отчего лицо его еще больше стало похоже на доброго сытого бульдога.
— Не за что. Что же вы так невнимательно? С "кантами" и "гегелями" разобрались, а пустяк — проглядели? Признавайтесь, чем у вас голова забита?.. Или кем?
— Почему сразу кем?.. Никем она не забита. Что за глупость?
— Ну, не нервничайте. Скажите лучше, что думаете делать дальше
