куда идти с детьми? Пока всё не закончится, мы не увидимся. Я должен идти.
Он поцеловал мать в лоб и направился в лес.
– Остин, сынок, подожди. Нам оставили еды, немного.
– Нет, мама, не возьму, корми детей, им нужнее.
Остин махнул рукой на прощанье и исчез в зарослях. Нет, это был уже не сон, когда, где бы ни ступила нога, там тропинка. Заросли были кустарником, а тропинку нужно прокладывать самому. Через несколько десятков шагов он увидел гору трупов. Нет, это не солдаты. Лица мертвецов обезображены – умерли от болезни. Рядом с лагерем покойники, и никому в голову не пришло перенести их в другое место. Но разгадывать мысли командира Остин счёл лишним. Командир, конечно, знал, но считаться с этим не захотел. Где-то поблизости селенье, покойников много, может, и в селе никого уже нет. Через сотню шагов показалась речка, мелководье, большой ручей. За домами, стоявшими по берегу, виднелись огороды. Остин подошёл ближе и заметил копошащуюся в земле фигуру.
– Эй!
Ответа не последовало. Старуха была глуха, может, говорить не хотела с незнакомцем.
– Эй! – ещё раз позвал юноша.
– Чего надо? – старуха вдруг выпрямилась, и на Остина посмотрела женщина, чем-то напомнившая ему Юму, которая с дочерью выходила его после смертельного ранения.
– Это вы? – Остин задрожал от неожиданности.
Старуха вдруг обмякла и села на землю, обхватив колени руками.
– Остин, как же ты? – голос доносился откуда-то из недр этой женщины, не из горла.
– Что с вами? Дайте я помогу.
– Не надо, мой мальчик, оставь, больше мне не надо помогать, – она хрипела, это был не плач, а хрип, – девочка моя умерла, я вот тут, а... – она махнула в сторону дома, – там...
Остин посмотрел в указанном направлении, только сейчас он узнал село, где его чуть живого выходила эта женщина.
– Как же вы?..
Остин хотел сказать «выжили», но Юма махнула рукой на дом и захрипела без слёз. Юноша понял – дочь умерла, женщина здесь, чтобы не видеть её мучений. Остин побежал к дому, а Юма в изумлении хрипела, она была уверена, что дочери больше нет, но не хотела об этом знать. В доме всё было знакомо. На «его» лавке лежала девушка с обезображенным судорогой лицом. Мертва? Хрип. Ещё умирает. Остин наклонился над ещё чудом живым телом, погладил волосы:
– Лоу, сестричка, лоу.
Ничего не происходило. Смерть задержалась, остановилась в недоумении, разжала костлявую руку. Рука девушки выскользнула, но оставалась протянутой, пока смерть-чародейка не исчезла. Время остановилось для больной, а Остин вслушивался, ждал. Время нещадно тянулось в ожидании чуда, но оно не происходило, не сейчас. «Может, не успел?» – Остин не повторял «слово», сказанного было достаточно, чтоб оживить, но лицо, измученное судорогой, не изменялось, дыхания Остин не замечал, его не было, только хрип, как часы, повторялся через минуту. Вдруг вздох – с шумом, с силой, с содроганием всего худого тела.
– Вернулась, девочка моя, – Остин осторожно погладил волосы девушки.
Лицо принимало прежний облик. Время шло мучительно долго. Наконец девушка открыла глаза.
– Остин! Это ты, Остин? – она улыбнулась и коснулась его руки.
– Я, Дора, это я, Остин.
– Как я рада, что ты вернулся! А где мама?
– Я её видел в огороде. Что в такую пору можно там собирать? – Остин шутил, но не думал обидеть.
– Её шаги, мама!
- Иду, иду.
Шаги стали твёрже, и дверь распахнулась. Всегда сдержанная, мать бросилась обнимать дочь. Остин отошёл в сторону, чтобы не нарушать восстановленную связь, изменившую навсегда представление этой семьи о справедливости.
– Мать прокляла тебя, когда я заболела, но я выздоровела, и ты здесь.
Девушка засмеялась, счастью не было конца.
– Не прокляла, не слушай баловницу, ей только мать пугать. Сказала – не придёт, а придёт, тогда, может, поздно будет. Боялась. Всё думала – поможет, что приютили, смотрели за тобой, а как заболела дочь, то и разуверилась в тебе. Прости, Остин.
– Не за что мне вас прощать, успел. Рад не меньше вашего, – Остин улыбнулся, погладил ещё раз волосы девушке. – Выросла совсем, большая стала, взрослая.
Мать улыбнулась.
– Всё ждала, спрашивала, как там наш Остин?
– А Остин жив, думал, как вам помочь, но ведь как всё вышло.
– Хорошо, Остин, вышло – ты пришёл. А что до войн? Ведь были две на моём веку такие кровопролитные, только мора потом не было. Дети могли подрасти, встать на место отцов, а сейчас война будет, нас убьют всех, – женщина вздохнула.
– Нет, не убьют, у них самих мужчин не осталось, границу некем защитить.
Юма только махнула рукой.
– Ладно, Остин, оставайся, будем есть. Здесь много пустых домов, можно взять еду. Нам разрешают брать всё необходимое в пустых домах: пищу и одежду. Мало кто выжил.
– Я пойду. Мне нужно идти. Обязательно ещё увидимся.
Остин обошёл всю деревню в надежде встретить хоть одного жителя, но кроме окоченелых трупов не увидел никого. «Живые могли уйти, – думал про себя юноша, – ведь ушли же другие». Решение пришло само: надо идти в горы, к своим. Дария с девочками должна обрести кров, и другим людям он сможет помочь, теперь он знал способ.
Путь пролегал через лес. Ещё виднелись дома. За холмом будет город, но он чужой. Город манил к себе, казалось, там люди живут счастливо: многоцветие крыш, видимое с холма, доказывало путнику справедливость ожиданий. Граница, хоть и не охранялась: не было видно обычного досмотра, всё же существовала, но люди помнили наказ старейшин: не переходить без их согласия на опасную территорию. Граница в четырёх милях от дома Юмы, не так близко, но судьба распорядилась, или военные действия были спланированы так, чтобы город не был захвачен, а все силы были брошены вдоль хребта, где и произошли кровавые сражения.
Остина никто бы не остановил, спустись он с холма к границе. «Сейчас не время, пока не обойду все наши селенья – не уйду. Чем помогу им? Надо ли обратиться к старейшине или действовать от себя? Без согласования со старейшинами действуют только военные, но им тоже в мирное время старейшина может приказывать, и всё исполнят».
В безлюдном районе старейшину Остин искать и не подумал бы, но люди спросят: «Что скажут старейшины?» Он решился взять ответственность на себя, зная, что за самоуправство исключают из племени. «Если вдруг окажется, что совесть у меня говорит по-своему, а старейшина прикажет не совать нос в проведение для этого народа, сделаю так, как я решил». Идти было легко с намерением помочь людям: двух девочек он уберёг от смерти, неужели других не сумеет?
