Это достаточный повод, чтобы мы поняли друг друга?
Улыбки исчезли, стало слышно, как ходят часы.
Выражение лица Алекса изменилось. Алеся тоже стояла, словно ошеломленная. И, пока она не сказала лишнего, заодно, чтобы добавить веса своим словам, я подошел к ней, обнял за талию и поцеловал.
...Поцелуй получился долгим и, наверное, убедительным. Вокруг раздались хлопки, поздравления. Чарли крикнула, чтобы принесли в кабинет шампанского и фруктов. Хорст набрал воздуха и запел еще громче:
— Светлый союз ваших сердец, нежным покровом любовь осенит! Цвет красоты, славы венец. Всё вам отныне блаженство сулит! [6]
Я был удивительно спокоен и удовлетворен, что все сделал правильно. Барона надо было проучить. Тем более, все получилось так легко. Поцеловать ее, ответить на вопросы, посыпавшиеся со всех сторон. То, что мы скрывали помолвку из-за смерти моей матери, поняли все. Хорст пожал мне руку, предложил вместе спланировать медовый месяц. Флори сказала, что мы очень красивая пара, на эмоциях расплакалась. Заблестели глаза и у Чарли. Она долго стояла в стороне, когда шум утих подошла ко мне и тронула за плечо.
— Даже не знаю, поздравить тебя или... — проговорила она, натянуто улыбаясь и пряча глаза. — Надеюсь... ты знаешь, что делаешь? Как ты там говоришь, бывает...
Чарли совершенно глупо рассмеялась и пожала мне руку. Затем развернулась и вышла едва не бегом.
Чуть позже она сообщила, что вынуждена покинуть гостей — того требовали срочные дела в ателье. Барон вызвался подвести ее — Чарли согласилась.
Как только за супругой закрылась дверь, Кристиан воодушевился и на правах хозяина предложил продолжить вечер на свежем воздухе — прислуга получила распоряжение приготовить стол в саду, принести кофе и мороженое.
Это была отличная идея. Я и сам как раз собирался выйти на улицу. Надо было покурить и как-то проветрить мысли после поцелуя, который обошелся мне в сто тысяч рейхсмарок.
4
Вечер был тихий. Если бы не мошкара, на таком свежем воздухе можно было бы хорошо выспаться. В тени дома, возле скульптуры, оплетенной желтыми розами, стояла беседка – внутри небольшой садовым столик, за которым Хорст и Кристиан играли в шахматы. Флори сидела неподалеку около небольшого декоративного прудика и болтала рукой в воде и протирала лоб и шею. На самом деле, для восьми часов вечера было еще слишком жарко и душно.
Я спросил Флори, где Алис – оказалось, Чарли попросила ее собрать букет для чайного стола. «Значит, придет сама», — решил я и направился к беседке.
— … А потом мы купим домик где-нибудь в пригороде, где потише. Займусь выращиванием клубники. У меня будет много клубники! Четверть моргена точно, – рассказывал Хорст. Увидев меня, он развернулся на стуле: — Вот и жених! Я же говорил, что папашин портсигар принесет тебе удачу, старина! А ты не верил, рожу кривил.
— Хорст строит планы, — сказал Кристиан. — Сына назовет Вильгельмом. Он будет адвокатом.
— …Или судьей! — перебил Хорст. — Я еще не решил.
— …А издательство меняет на четверть моргена клубники. Слышал, — сел я рядом, угостил друзей сигаретами. — Значит, тебя рассекретили? Ты больше не "рабочий" Краус Маффей?
Хорст как бы смахнул пот со лба.
— Признался и был прощен. Фух! Я так не дрожал, даже когда в прошлом году в фамилии фюрера буквы перепутали и пустили в тираж. Итак, Рубикон преодолен. Впереди другая жизнь. Не городская. Я решил. Большая семья требует большого дома, простора… Нет, она опять! Ведь простудится, – Хорст погрозил пальцем Флори, которая сняла кофточку и принялась обмахиваться маленьким веерком.
— Хосси, сейчас градусов двадцать пять, — заметил Кристиан.
— А сквозняки? Вечернее тепло коварно. Однажды летом я здорово простудился. А тогда тоже все говорили тепло, тепло!
— Случайно не когда мы ездили в Австрию к Алексу? – вспомнил я. — Ты тогда напился и заснул в винном погребе.
— Меня просто сморило на жаре. Австрийский климат не для моей прусской крови, — начал оправдываться Хорст, но мы с Кристианом рассмеялись и не дали ему договорить. Хорст передразнил наш смех, скрючив рожу. – Идиоты!..
— Без обид, Хосси, — сказал Кристиан. — Мы не со зла. Просто ты в очередной раз нас удивил! С твоими-то… вкусами и кругом общения, и вдруг такая девушка? Милая, простая, искренняя…
— В самом деле, Хосси, — поддержал я. — Еще месяц назад ты призывал такой тип женщин едва ли не колесовать. Помнишь, в бильярдной, какой-то докторишка дочку нахваливал?
— Все течет, все меняется. Я что не человек? Не могу влюбиться? Выбор его удивляет… Хе! А к выбору Харди у тебя вопросов нет? У меня вот есть.
— Хосси, у тебя ко всем есть вопросы, — сказал Кристиан. — Александр женился. У тебя вопросы. Я — вопросы. Харди — опять вопросы.
— Ну, к твоему браку я отношусь со скептицизмом, но допускаю. Ты, — Хорст оглядел Кристиана, — мягкий, весь в науке, литературе. Беспомощный, как ребенок. Тебе нужна сильная рука и женщина, которая крепко стоит на ногах, а не витает в облаках. Другой вопрос, что эта женщина... Кхе.. Мда... Так вот. Всë, абсолютно всë, включая брак, в Германии должно способствовать созданию расово и идеологически однородного общества. Так что тебе, Харди, нужна какая-нибудь белокурая голубоглазая дочь Рейха. Понятная, простая и надежная, как табурет. А Алис, она такая, с секретом. Мутная река с подводными камнями. Мне почему-то кажется, ей ближе Liberté, Égalité, Fraternité, чем идеалы Рейха, за которые Харди проливал кровь. А разные взгляды в отношениях, тем более в супружестве – это бомба замедленного действия.
— Мало ли что тебе кажется, — усмехнулся я. — Если она долго жила во Франции, это не значит, что она приняла идеалы Великой французской революции.
— Возможно, Алис более традиционна в оценках немецкой действительности. Разве это плохо? — вступился Кристиан. — Наоборот, они дополняют друг друга: прошлое и настоящее, традиции и современность. В конце концов, именно единство и борьба противоположностей в диалектике являются источником развития. Эти два начала борются друг с другом, отрицая друг друга, но в то же время обусловливают существование друг друга.
Хорст как маятником закачал головой и пальцем. Отчеканил, как приговор:
— Мы говорим о двух принципиальных людях с принципиально разными политическими убеждениями. И не рассказывайте мне сказки о любви, как о великой соединяющей, всепрощающей силе! Чепуха! Согласен, на какое-то время чувства, страсть притупляют взгляды. В постели не до идеологий. Но когда страсти перекипят, пена сойдет, что потом? Харди, ну... ведь она не сторонница фюрера. Флори как-то обмолвилась, что Алис ни пфеннига не пожертвовала на помощь нашим солдатам. На мой "Хайль" она обычно отвечает: "Здравствуйте, Хорст". Не веришь, проведи эксперимент, спроси, верит ли она, что коммунисты подожгли Рейхстаг в тридцать третьем. И что она думает о последовавших за этим декретах.
— Не думаю, что она о них слышала вообще, — отвечал я. — Моя мать, светлая память, была абсолютно аполитична. Ей это не помешало прожить с моим отцом тридцать лет. Когда женщина разделяет твои убеждения — это хорошо. Но когда она не вдается в подробности, еще лучше.
— Аполитична? — Хорст задумался. — Хорошо, если так. Потому что в противном случае одному из вас двоих придется либо уступить, либо сломаться.
— Ты много болтаешь и сейчас лишишься ферзя.
Кристиан подтвердил мои слова на шахматном поле и поставил шах. Хорст махнул рукой, поднял глаза на Флори и сделал грозное лицо:
— Флорентина, не сиди на камне!..
Флори в ответ показала язык. Хорст скакнул ладьей по диагонали в конец доски, бросил мне: "Доиграй!" и поспешил к возлюбленной.
Кристиан проводил его мягкой улыбкой.
— Не слушай его, Харди. Работа сказывается на нем. Когда человек пишет под диктовку то, что ему говорят, со временем он теряет себя, перестает иметь собственное мнение. Вот и крутится, как флюгер. Скажет одно, потом другое. Мне он тоже намекал на разные гадости про мою жену. Будто я слепой и не знаю, что делает Шарлотта... А Алис хорошая девушка. Думаю, ты будешь с ней счастлив.
Кристиан говорил искренно. Но я посчитал лишним развивать эту тему и вернул белую ладью на место, оценил оставленную партию. Если в карамболе Хосту не было равных, то в шахматах он начинал ерзать на половине партии. Более того, до сих пор путал, как какая фигура ходит.
— Думаешь спасти партию? — спросил Кристиан.
— Черт знает. В карты бы посоветовал, а здесь… По-моему, она обречена, — ответил я и сделал ничего не значащий ход пешкой. — Кристиан, а как твои дела в университете на поприще науки?
— Ничего интересного.
— Разве? А я слышал в ваших стенах появились поклонники епископа Галлена...
— А-а-а, ты об этом, — Кристиан вздохнул. Подпер подбородок рукой. — Да, на прошлой неделе я дважды имел удовольствие общаться с твоими коллегами. Извини, но если ты прощупываешь меня про эти листовки, мне нечего сказать сверх того, что сказал им.
— Неужели? Не верю, что ты рассказал все слухи, все странности, свои подозрения.
— Откуда они должны у меня появиться?
— Ты, как и я, ты ходишь по улицам и тебе тоже попадаются разные «крамольные» надписи и призывы. Как думаешь, этим занимаются взрослые люди? Нет. Скорее мелкие ублюдки, вроде твоих студентов. Которые, к слову, тебя ценят и доверяют, сам же говорил. А значит, готовы поделиться информацией.
— Предлагаешь, собрать их в аудитории и устроить допрос? — спросил Кристиан. Его голос потерял прежнюю доброжелательность.
— Разумеется, нет! Не надо никого допрашивать. Так, если что-то вдруг услышишь, дойдет слух, скажи мне. Я могу на тебя рассчитывать, как на друга?
Кристиан долго смотрел на доску, потом куда-то в бок, поверх кустов и деревьев, на розовое закатное небо и белесые облака.
— Как на друга — да. Сотрудничать с гестапо и писать доносы на своих учеников я не буду. Извини, Харди. Тебе шах и мат.
Я не смотрел на доску. Обычно мягче ваты, совершенно ручной Кристиан теперь как никогда говорил уверенно и твердо. Я не сомневался, одного намека на сотрудничество будет достаточно, чтобы Кристиан заверил меня в своей дружбе и поклялся достать зубами даже угли из костра. Минуту назад, когда он говорил, что "знает о проделках своей жены", в его голосе слышался упрек, но он даже не осмелился поднять глаза. Откуда теперь в робком ягненке проснулся лев, я не понимал, но это насторожило.
— Перенесем наш разговор, скажем, на понедельник? — предложил я, потому что показалась прислуга с вазой и букетом цветов. Рядом шла Алеся.
— Конечно! Около шести я буду свободен, — повеселел Кристиан. — А где встретимся? Около стадиона открылось хорошее кафе. Хорошее пиво, вкусные обеды, приветливые официантки. Там в клетке живет огромный попугай и приглашает посетителей!
— Нет-нет, — ответил я. — Дитлинденштрассе, тридцать два — сорок три. Серое здание. Поговорим там.
Я достал записную книжку. Адрес писать не стал — уверен, Кристиан его помнил еще с прошлого визита в гестапо. Написал только номер своего кабинета и время — десять утра.
Кристиан поменялся в лице.
— О, милая, ты как раз вовремя, — сказал я подошедшей Алесе, поцеловал ее руку. — Чудесный
