Сверчка.[/b]
Глава 3, в которой Сверчок начинает петь, но не то, что от него ждут, а также в которой выясняется, что у палача очень красивые руки
Их первая встреча состоялась в подвале, который в официальных документах именовался «комнатой для настойчивых расспросов», а среди заключённых — «гостиной синьора Лупо». Сверчка привели утром, ещё до завтрака. Томмазо как раз заканчивал проверку инструментов — раскладывал их на столе, покрытом чистой холстиной, с той педантичностью, с какой аптекарь раскладывает склянки перед началом дня.
Дверь отворилась, и два тюремщика ввели человека в разорванной рубашке, с синяком на скуле и с выражением лица, которое можно было бы назвать «глубокая задумчивость пополам с неуместным оптимизмом». Сверчок — а это был именно он — оглядел подвал с интересом путешественника, посетившего историческую достопримечательность.
— Доброе утро, — сказал он. — Простите, что не могу пожать руку — они у меня связаны. Что за коллекция у вас здесь? Позволите взглянуть поближе?
Томмазо молча указал тюремщикам на дыбу. Те привычно закрепили верёвки. Сверчок не сопротивлялся — напротив, он вертел головой, рассматривая потолок, словно прикидывал, не нуждается ли тот в побелке.
— Скажите, — обратился он к Томмазо, пока тюремщики возились с узлами, — ваша ли это конструкция или вы придерживаетесь классической школы? Я спрашиваю, потому что видел чертежи немецкой модели — там предусмотрен храповик, позволяющий фиксировать натяжение. У вас, как я погляжу, римская система? Без храповика?
Томмазо моргнул. За все годы работы никто из клиентов не спрашивал его о технических деталях. Кричали — да. Проклинали — безусловно. Умоляли — часто. Но чтобы обсуждать преимущества немецкой дыбы перед римской? Такого ещё не было.
— Римская, — ответил он после паузы. — С моими доработками.
— Любопытно! — искренне оживился Сверчок. — И что за доработки?
— Угол наклона. Меньше нагрузка на плечевые суставы. Можно дольше.
— То есть вы заботитесь о комфорте клиента! — Сверчок просиял. — Это редкое качество. Обычно палачи — люди без фантазии. А у вас, я чувствую, талант.
Тюремщики переглянулись. За пятнадцать лет службы они не слышали, чтобы подследственный делал комплименты палачу до начала процедуры. Это было… непривычно.
— Приступайте, — сказал Томмазо тюремщикам, стараясь не встречаться глазами с клиентом.
— Подождите! — воскликнул Сверчок. — Прежде чем вы начнёте меня спрашивать о вещах, которых я, честно говоря, и сам толком не знаю — у меня ужасная память на имена, а конспиративные клички я вечно путаю — позвольте один вопрос.
Томмазо остановился. Вопрос перед началом — это было в порядке вещей. Обычно спрашивали: «Это будет больно?» или «Вы убьёте меня быстро?». Он приготовился к стандартному ответу.
— Как вас зовут? — спросил Сверчок.
— Что?
— Имя. У вас есть имя? Меня вот зовут Алессио, хотя все называют Сверчком. Прозвище глупое, но прилипло. А вас?
Томмазо помедлил. Имя. Его спрашивали имя.
— Томмазо, — сказал он.
— Tommaso... — протянул Сверчок, смакуя звук. — Фома. Тот самый, что не верил, пока не потрогал. Мне всегда нравилось это имя. Очень приятно, Томмазо. Не буду лукавить — обстоятельства нашего знакомства могли бы быть приятнее. Но что есть, то есть. Если вам всё равно, давайте начнём с того, что я вам сразу скажу: я действительно знаю кое-что важное, но не то, о чём вы собираетесь спрашивать. И это создаст некоторую неловкость. Чтобы избежать недоразумений, может, просто побеседуем?
— Спрашивать буду я, — твёрдо сказал Томмазо. — А вы будете отвечать.
— Прекрасно! Диалог! Я люблю диалоги. Сократ, помнится, тоже любил. Правда, его за это заставили выпить цикуту, но давайте не будем о грустном. Итак, ваш первый вопрос?
Томмазо сделал знак тюремщикам. Те начали натягивать верёвки. Сверчок поморщился.
— Ай! Ну вот, начали. Хорошо, хорошо. Я понял. Вы серьёзный человек. Давайте серьёзно. Что вы хотите знать?
— Имена. Сообщники. Явки. Планы.
— О! — сказал Сверчок, и в его голосе прозвучало неподдельное облегчение. — Так это же проще простого. Записывайте.
Томмазо кивнул писарю, дремавшему в углу. Тот встрепенулся, обмакнул перо.
— Во-первых, — начал Сверчок, и голос его приобрёл ту особую доверительную интонацию, с какой трактирщик сообщает постоянному клиенту о свежей партии вина, — мой главный сообщник — синьор Джамбаттиста Караччоло, владелец пекарни на углу Виа-дель-Соле и переулка Святой Агаты. У него в подвале склад оружия. В мешках с мукой. Восемь ящиков австрийских штуцеров и два бочонка пороха.
Писарь застрочил, едва не продырявив бумагу от усердия. Томмазо нахмурился. Он знал синьора Караччоло — тот поставлял хлеб в тюрьму. Толстый, потный, вечно жалующийся на дороговизну дрожжей. Закоренелый роялист, доносчик и, по совместительству, ростовщик. Никакой он не заговорщик.
— Продолжайте, — сказал Томмазо, делая знак тюремщикам немного ослабить верёвки.
— Спасибо. Так удобнее. Во-вторых, синьор Ансельмо Гриффи, начальник таможенной службы порта. Он переправляет наших людей за границу под видом паломников. Документы хранятся у него в кабинете, в сейфе за портретом его покойной матери.
Синьор Гриффи был известен тем, что брал взятки с контрабандистов и регулярно жертвовал на церковь. Сейф за портретом матери — звучало достаточно правдоподобно, чтобы проверить.
— И в-третьих, — Сверчок понизил голос, — наш главный покровитель в Риме — монсеньор Тедини, секретарь кардинала Буондельмонте. Именно через него мы получаем сведения из курии.
Тут у Томмазо дёрнулась щека. Монсеньор Тедини. Имя было известно — человек влиятельный, амбициозный и, по слухам, действительно замешанный в каких-то тёмных делах, хотя скорее финансовых, чем политических.
— Видите, — сказал Сверчок, — я сотрудничаю. Я открыт. Я — книга, причём хорошо иллюстрированная. Теперь, когда я всё рассказал, может, отвяжете меня и принесёте чего-нибудь поесть? С прошлого вечера маковой росинки во рту не было. А для чистосердечного признания нужны силы. Физические.
Томмазо смотрел на него долгим взглядом. Что-то было не так. Обычно к этому моменту клиенты либо кричали, либо давали показания — часто и то и другое одновременно. Но этот… этот улыбался. У него были очень светлые глаза — редкого серого цвета, как февральское небо над Апеннинами. И в этих глазах плясали чёртики.
— Отведите его в камеру, — приказал Томмазо. — Показания проверить.
— Благодарю за приятную беседу! — крикнул Сверчок уже от двери. — И знаете что, Томмазо? У вас очень красивые руки. Я заметил, пока вы поправляли инструменты. Руки музыканта. Или хирурга. Не каждому дано.
Дверь захлопнулась. Томмазо остался один в полутьме подвала, окружённый своими безупречно чистыми инструментами. Он посмотрел на свои руки. Руки музыканта. Или хирурга. Никто и никогда не говорил ему ничего подобного. Вообще ничего подобного. Люди шарахались от этих рук. Эти руки внушали ужас. А этот сумасшедший… сделал им комплимент.
Томмазо сел на табурет и почувствовал, что впервые за много лет не знает, как ему относиться к подследственному.
Это было начало.
Глава 4, в которой проверяются показания, а город избавляется от криминала самым неожиданным образом
Прошло три дня. Три дня, в течение которых жандармы Его Святейшества развили деятельность, сравнимую по масштабу разве что с извержением Везувия — с той разницей, что пепел от их деятельности сыпался исключительно на головы городской администрации.
Пекарня синьора Караччоло была взята штурмом в три часа ночи. Двадцать жандармов, сержант Альбероне (который, почуяв запах повышения, проявил несвойственную ему инициативу) и лично инспектор тайной полиции синьор Мальпецци. Подвал действительно был забит мешками с мукой. В мешках действительно оказались штуцеры — правда, не австрийские, а французские, старые, с поломанными замками, но сам факт! Синьор Караччоло, поднятый с постели, орал так, что было слышно на соседней улице; клялся в верности короне, рыдал и предлагал взятку. Взятку не взяли — что само по себе было подозрительно и указывало на серьёзность момента. При обыске в спальне пекаря также обнаружили: фальшивые долговые расписки (шестьдесят четыре штуки), поддельные печати нотариуса (три), переписку с неаполитанскими ростовщиками (подозрительную до крайности) и коллекцию дагерротипов весьма фривольного содержания, на которых были запечатлены некоторые уважаемые матроны города в обществе самого синьора Караччоло. Последнее не имело отношения к заговору, но сильно оживило расследование.
Синьор Ансельмо Гриффи, начальник таможни, был арестован прямо на службе. Сейф за портретом матери действительно существовал — и в нём действительно нашлись документы: списки контрабандистов, счета за неучтённый товар и подробная бухгалтерия взяток за последние шесть лет. Среди прочего обнаружилось, что синьор Гриффи систематически недоплачивал налоги в папскую казну на сумму, превышавшую годовое содержание двух пехотных полков. Это было уже не заговором — это было воровством, и за такое по головке не гладили даже самых высокопоставленных чиновников.
[b]Но
