как его семя попало сюда, может, принесла птица, а может, случилось одно из тех маленьких чудес, на которые так щедра природа. Дуб рос прямо, крепко, и кора его, ещё молодая, была шероховатой и тёплой на солнце — как засыхающая корочка на человеческой коже, когда рана начинает затягиваться.[/b]
Томмазо садился под деревом, прислонялся спиной к стволу и говорил. Рассказывал о пациентах, которых вылечил. О мальчике со сломанной ногой, который теперь снова бегает. О старухе, которую мучила грудная жаба, а теперь она печёт лучший хлеб в округе. О рыбаке, которому он спас руку от гангрены. Обо всём.
Он говорил и гладил кору дерева. И ему казалось — или не казалось? — что дерево отвечает ему. Что в шелесте листвы слышится смех. Что в тепле коры есть что-то от того, последнего пожатия руки. Что он не один.
Прошло много лет. Синьор Мануччи состарился, поседел, но продолжал лечить. У него были ученики — он учил их бесплатно, как когда-то его самого учили читать в тюремной камере. Он передал им всё, что знал: как распознать болезнь по цвету лица, как смешивать травы, как облегчить боль и как быть рядом с умирающим в его последний час.
Он никогда не рассказывал о своей прошлой жизни. Но однажды, уже совсем старым, он проговорился — одному из учеников, самому способному, который спросил его, почему он стал лекарем.
Говорят: между болью и исцелением — поворот ладони. Тот, чью руку я хотел держать, научил меня поворачивать. Теперь я лекарь.
Ученик не понял, но переспрашивать не стал.
Иногда, уже под старость, он вспоминал учителя и его дурацкий «предохранительный клапан». Ферранте, как это часто бывает, ошибался: сердце вовсе не клапан, чтобы стравливать давление. Оно было насосом — самым обыкновенным, но качает оно всё вместе: боль, любовь и память, безо всякого деления на «ремесло» и «удовольствие». И ежели этот насос останавливался, то человек, будьте покойны, превращался в зверя. Томмазо знал это теперь совершенно точно.
Синьор Мануччи умер в возрасте восьмидесяти четырёх лет, в своей постели, во сне. В завещании он просил похоронить его на холме, под дубом, рядом с безымянной могилой. «Пусть нас положат вместе, — написал он, — только не пишите имён. Кто знает — тот знает. А кто не знает — тому и не нужно».
Его волю исполнили. И теперь на том холме растут два дерева — дуб и кипарис, — сплетаясь корнями глубоко под землёй, а кронами — высоко над ней.
КОНЕЦ
