настоящая бомба ждала в Риме. Монсеньор Тедини действительно оказался замешан — правда, не в революции, а в делах куда более грязных: торговля индульгенциями по спекулятивным ценам, присвоение пожертвований на строительство сиротского приюта и, что окончательно добило его карьеру, интимная связь с женой сардинского посла, о которой узнали решительно все, включая самого посла. Кардинал Буондельмонте, человек старой закалки и строгих правил, отрёкся от секретаря публично. Монсеньор Тедини был отправлен в отдалённый монастырь переписывать манускрипты до конца жизни.[/b]
Тем временем Сверчок сидел в камере, ел тюремную похлёбку (про которую говорил, что она напоминает ему детство — «такая же безрадостная и с комками») и наслаждался заслуженным отдыхом. Тюремщики, наслышанные о том, что арестант сотрудничает со следствием, относились к нему с осторожным уважением. Писарь, записывавший показания, уже исписал три тетради и начал четвёртую, жалуясь на судороги в пальцах.
На пятый день Сверчка снова привели в подвал. На сей раз Томмазо встретил его один без верёвок и дыб — просто усадил на табурет, сам сел напротив. Между ними стоял стол, на столе — кувшин с водой и даже, невиданная роскошь, тарелка с оливками.
— Синьор Караччоло арестован, — сказал Томмазо, глядя в свои бумаги. — Склад оружия подтвердился. Синьор Гриффи тоже. Монсеньор Тедини сослан.
— Замечательно! — просиял Сверчок. — Я рад, что мои скромные показания принесли пользу отечеству. Оливку можно? Благодарю.
Он взял оливку, с видимым удовольствием съел и аккуратно положил косточку на край стола.
— Теперь назовите настоящих преступников и ваши мучения закончатся.
— Настоящих? — Сверчок поднял брови. — Дорогой мой Томмазо, а кто сказал, что те трое были ненастоящими? Они были совершенно настоящими. В том-то и фокус.
— Люди, с которыми вы связаны. Тайное общество. Карбонарии. Называйте как хотите. Для вас же лучше, чтоб все закончилось быстрее.
— Ах, Томмазо, — Сверчок вздохнул и посмотрел на него своими светлыми, смеющимися глазами. — Давайте начистоту. Вы — профессионал. Я ценю это и уважаю. Вы хотите, чтобы я назвал имена. Допустим, я назову — хотя я, честно скажу, не очень-то их и помню, потому что на заседаниях общества мы в основном спорили о сорте вина и пели непристойные песни про австрийского императора. Допустим, вы их арестуете. Допустим, их будут пытать. Кто-то не выдержит, назовёт новые имена. Тех тоже арестуют. И пойдёт цепная реакция, и в какой-то момент вы дойдёте до человека, который совсем не при чём, — а я буду сидеть в этой камере и знать, что из-за меня страдают люди, которые ничего плохого не сделали. Вы этого хотите?
— Это моя работа.
— Нет. Ваша работа — пытать. И вы её делаете. А называть имена — это моя работа. И я её делаю. Каждый делает свою работу. Разве я плохо делаю свою? Посмотрите на результаты: город очищается от воров и коррупционеров. Преступность падает. Народ аплодирует — правда, пока молча, но аплодирует. Вы, Томмазо, стали орудием справедливости, даже не заметив этого. Разве это плохо?
Томмазо ничего не ответил. Он смотрел на свои руки, лежащие на столе. Руки музыканта. Орудие справедливости. Если бы старый Ферранте услышал такое…
— Значит, мы продолжаем выполнять каждый свое, — сказал он наконец. На том и пожали руки.
Сверчок улыбнулся и потянулся за следующей оливкой. Томмазо ушел в раздумьях, впервые ему было не все равно.
Глава 5, в которой проходит год, и за это время многое меняется — кроме способности нашего героя находить приключения
Шёл седьмой месяц заключения. В тюрьме Сан-Джованни-дель-Оссо установился режим, который старожилы называли «эпохой Сверчка», а начальник тюрьмы, синьор Кавалли, — «недопустимым балаганом, который, впрочем, почему-то нравится епископу».
Камера Сверчка превратилась в нечто среднее между исповедальней, университетской аудиторией и приёмной популярного врача. Люди шли к нему потоком. Начиналось всё невинно: тюремный писарь, синьор Ломбарди, чахоточного вида и неопределённого возраста, попросил разрешения задать арестанту уточняющий вопрос по протоколу. Вопрос занял два часа. Затем последовало ещё пять вопросов, каждый длиннее предыдущего. Затем Ломбарди привёл помощника, потому что не успевал записывать. Затем пришёл начальник караула — узнать, не обижают ли уважаемого арестанта. Затем явился тюремный врач, услышавший, что Сверчок знает рецепт мази от радикулита. Рецепт оказался не только действенным, но и включал ингредиенты, доступные в тюремных условиях (основу составляли оливковое масло, пчелиный воск и щепотка красного перца — «для согревающего эффекта», как пояснил Сверчок). Врач остался доволен. Через неделю мазь использовала половина тюремного персонала.
Потом пришёл заместитель губернатора — хмурый чиновник с вечной мигренью. Ушёл через час, забыв на столе свою шляпу. На вопрос, что он там делал, ответил: «Советовался по земельному вопросу». В каком смысле — не уточнил.
Слухи ползли по городу. Арестант, который сотрудничает со следствием, но при этом сидит уже полгода и не казнён. Арестант, чьи показания привели к арестам десятков коррупционеров и негодяев. Арестант, с которым тюремщики разговаривают «доброе утро» и «приятного аппетита». Арестант, которому носят передачи не родственники (родственников у Сверчка, по его словам, не было — «я продукт штучного производства»), а совершенно посторонние люди, прослышавшие о нём от знакомых.
В траттории «Весёлый кабан» уже открыто рассказывали анекдот:
— Слышали? Сверчок назвал имя очередного заговорщика.
— Кого на этот раз?
— Сборщика налогов с рыночной площади.
— Но у нас не было сборщика налогов с рыночной площади!
— Теперь есть. Вернее, был.
Анекдот был недалёк от истины. За полгода в городе сменилось шесть сборщиков налогов. Все предыдущие были арестованы по показаниям Сверчка. Седьмой, назначенный на должность, первым делом пришёл в тюрьму — представиться и заверить, что он честный человек. Сверчок принял его, угостил водой с лимоном и сказал: «Будете честным — останетесь. Будете воровать — я узнаю». Седьмой сборщик был честен. Он до сих пор занимал должность и даже не брал взяток — случай в истории папской администрации уникальный.
Между тем допросы продолжались. Томмазо приходил в камеру почти каждый день. Формально — для новых вопросов. Фактически — потому что его тянуло туда, как мотылька на огонь. Он сам не понимал этого чувства. Оно было незнакомым, как иностранный язык, и таким же пугающим.
Но случались дни, когда Томмазо не появлялся. Иногда — по приказу начальства: его вызывали в соседний городок «побеседовать» с тамошними подследственными. Иногда — из-за праздников: на Рождество и Пасху допросы по неписаной традиции прекращались, даже палач получал выходной. И тогда Сверчок оставался в камере один.
Когда Томмазо отлучался больше чем на день, Сверчок начинал записывать на стене рецепты. Поваренные книги он не любил, но тишину ненавидел сильнее.
— Это чтобы было, — объяснил он однажды вернувшемуся палачу. — Вдруг кто войдёт, а меня уже нет — пусть хоть соус «алла путтанеска» останется людям.
— Ну вот видите? — сказал Сверчок. — Вы способный ученик. Жаль, что мы встретились в таких обстоятельствах. Из вас вышел бы отличный аптекарь. Или хирург. Или даже профессор анатомии.
— Профессор? — Томмазо усмехнулся, что с ним случалось редко. — Палач — профессором?
— А почему нет? Вы знаете о человеческом теле больше, чем любой университетский лекарь. Вы умеете лечить раны. Вы умеете прекращать боль. Последнему, между прочим, не учат ни в одном медицинском колледже. А вы умеете.
— Я умею её причинять.
— Это одно и то же, — спокойно сказал Сверчок. — Боль и облегчение — две стороны одной руки. Вашей руки. Только вы решаете, какой стороной повернуть.
Томмазо посмотрел на свои ладони. Потом на лицо Сверчка. За эти месяцы оно изменилось — заострилось, побледнело. Но глаза оставались прежними — светлыми, живыми, неукротимыми.
— Зачем вы со мной как с другом? Я — ваш палач.
— А кто, по-вашему, должен быть другом, как не палач? — ответил Сверчок. — Друзья на воле — они далеко. Они пытаются меня спасти, но это сложно, и, честно говоря, не факт, что у них получится. А вы — здесь. Каждый день. Я знаю, что вы не убьёте меня раньше времени. Я знаю, что вы не дадите мне умереть от ран. Вы — единственный человек, который касается меня по-настоящему, не брезгливо, не со страхом, не с ненавистью. Ваши руки — последнее человеческое прикосновение, которое у меня осталось. Так почему я должен вас ненавидеть?
Томмазо ничего не ответил. В горле стоял ком. Он вышел из камеры и долго стоял в коридоре, прислонившись к холодной стене, и чувствовал, как сердце колотится где-то не на месте.
Глава 6, в которой объясняется разница между ремеслом и любовью, а также уточняется рецепт бальзама от ожогов
[b]Итак, к концу девятого месяца состояние организма подследственного, известного под кличкой Сверчок, представляло собой нечто вроде географической карты, по которой прошлись все мыслимые и немыслимые стихийные бедствия. Каждый дюйм его кожи, который ещё сохранил право называться кожей, был украшен отметинами допросов — шрамами, ожогами, следами растяжений и синяками всех цветов радуги, начиная с нежного бледно-жёлтого и заканчивая торжественным почти чёрным. Он исхудал до такой степени, что его рёбра выступали наружу,
