-- Сейчас поедем в Парголово, на спецплощадку. Ваша задача – пока машина в пути, уложить труп в ящик и заколотить, как положено. Инструменты в салоне, под сиденьем.
Гроб нам достался, как говорится, третий сорт – не брак. Некрашеные сосновые доски, из которых он был сколочен, изобиловали занозами и недовбитыми гвоздями. Стенки неплотно прилегали друг к другу, ввиду своей очевидной кривизны и неровности. Крышка не совпадала с нижней частью, а на дне был навален какой-то тряпичный хлам. При внимательном рассмотрении, ветошь оказалась сильно заношенным саваном.
Эмме Эдуардовне, похоже, домовина тоже не поглянулась. Мы аккуратно уложили ее, накрыли саваном и крышкой. С невероятным трудом, роняя гвозди и отбивая пальцы, приколотили верх к низу. Несколькими минутами позже, гроб начал подпрыгивать. Сперва невысоко – сантиметров на пять-шесть. Сначала мы не поняли сути – думали, машина идет по брусчатке или по улице Фаворского. Лишь когда ящик подскочил аж на целых полметра, Павел Андреевич постучал водителю в крышу. Фургон остановился. Гроб тоже остановился.
-- Какого ж хрена тут у вас творится? – прохрипел простуженный шофер.
-- Гроб с покойницей летает … и только мертвые с косами стоят … и тишина …
-- Да вроде барышня спокойно едет на кладбище?
-- Пассажирка протестует на ходу. Когда стоим, у нее душа спокойна!
-- Идиоты!.. Нам еще ехать и ехать! Урезонивайте свою подругу, как хотите!
Водитель обругал усопшую, нас живых, машину, начальство, погоду, небесную канцелярию, и много других вещей и явлений. Раз уж остановились, он обошел фургон вокруг, помочился на задний скат, вернулся в кабину, и мы поехали.
Через пару километров ведьма возобновила свои бесчинства. Гроб взлетал на метр, а то и больше, и обрушивался вниз со страшным грохотом. Пришлось снова останавливаться, материться и гадить на колеса. На этот раз мы отработали программу втроем, но ведьме было плевать на все наши усилия. Домовина начала летать, когда до места назначения оставалось каких-нибудь десять километров. Только теперь, деревянный ящик навострился еще и таранить потолок. Мы, с Павлом Андреевичем, пересели в кабину к водителю, и с ужасом прислушивались к тому, что творилось в салоне.
Перед самым кладбищем, случилось то, что должно было случиться. Народная конструкция не сдюжила, и гроб развалился по досочкам. Мы несколько озадачились, но водитель внес ясность:
-- Кто хочет косить и болтать, пусть ложится вместе с ней. Веселее будет. Кто жить желает – до света закопает эту падаль, вместе с досками, тряпками, гвоздями и прочими возможными уликами. Вот ваша яма, сейчас лопаты принесу.
Две доски, которые пошире, легли на дно, остальные поверх мертвого тела. Пока мы забрасывали Эмму Эдуардовну промокшей тяжелой землей, шофер заменил номера на фургоне. Старые он бросил в соседнюю могилу и закидал землей, сбрасывая куски почвы ногами в грязных сапогах.
-- Домой не повезу, у метро – на выход! – буркнул водитель, выкручивая руль на обратную дорогу.
-- Конечно, конечно! – поддакнул лейтенант.
А я, как всегда, кивнул головой, соглашаясь со всем, что происходит на свете. Кивнул и задремал. Оттого, что очень сильно устал и очень много выпил.
* * *
С переменными неуспехами дожили до девяностых. Район на глазах обрастал капитализмом, правда, капитализм был реденький, нестойкий, все время линял и не грел в морозы. То ли гонконгский, то ли польский. Характерным симптомом процесса обновления являлся невиданный рост числа частных видеосалонов. В каждой щелочке, в каждой будочке, под каждой лестницей, во всех подвалах и чердаках, школах, детских садах, родильных домах… везде можно было за рубль посмотреть «Гречневую смоковницу» и «Сельдь, бланшированную насмерть».
Единственное помещение, где не прижилось видео, так это городские морги. Казалось бы – в чем проблема? Тихо, спокойно, духовно. И название придумали значительное: «ВИДЕОСАЛОН ПРИМОРГСКИЙ». Но, почему-то не зашло. Не прижилось.
Конкуренцию пище духовной составляли ларьки с тем, что можно было съесть. Или нельзя. Но ели. А главное – пили. Без талонов, без закуски, без ограничений, без больничных, без покаяния. И, если говорить честно, без особой радости. Дури-то своей хватало, отечественной, а вот бодун у заграничной огненной воды оказался враждебным, даже убийственным.
Видимо так и случилось с моим милицейским другом. Загулял Павел Андреевич, не на шутку загулял. По утрам я обнаруживал бедолагу спящим на коврике, в моем подъезде. Как старший товарищ, и как управдом, я долго терпел эти безобразия. Укладывал спать на свой диван. По ночам бегал к Либерзону за водкой. Уговаривал соседей не писать коллективных жалоб министру внутренних дел. Ничего не помогало. Парень опускался все ниже и ниже. И в один из серых дней произошло то, что должно было произойти. Но никто так и не узнал, что именно и как. Просто никто больше не видел Павла Андреевича. Ни живым, ни мертвым.
А вокруг яростно бурлило шоу, представление без сценария. Правила менялись каждый день. Потом правила исчезли. Вчерашнее преступление сегодня становилось обыденностью. Обыденность походила на праздник непослушания. Время от времени приходила мысль — что будет, когда праздник кончится? Где мы окажемся? Кем назовемся?
Как-то вечером, не слишком поздним, я трудился в ЖЭКовской каптерке. Списывал то, что украли. Готовил ко списанию то, что собирались украсть. Откладывал в сторонку то, что собирался украсть сам. В дверь постучали.
-- Да, да! Войдите!
На пороге стояла женщина небольшого роста с седыми волосами и пустым тяжелым взглядом.
-- Здравствуйте! Вот ордер на проживание в однокомнатной квартире номер сорок.
-- Как?!.. Как вас зовут?!..
-- Эльвира Эмильевна.