* * *
1970 год. Особенности речевой аномалии обеспечивались несусветным уровнем интеллекта исконных жителей Гражданки. Квартиры в «хрущевках» и «брежневках» получали сотрудники Физического института Иоффе, Политехнического института, Лесотехнической академии, Гипроникеля и других, более скромных питомников отечественной интеллигенции. Рассказывают, что даже сакральная заборная надпись, в районе улицы Софьи Ковалевской, выглядела следующим образом: «прошу прощения, но все-таки -- х…й!»
* * *
-- Куда ты?!
-- Не знаю!
-- Давай за дом!
-- Да стой ты!
С большим трудом я затормозил драпающего лейтенанта. Мы обогнули дом и перевели дух только оказавшись на тыльной стороне пятиэтажки. Хмель улетучился без следа, пальцы дрожали, а зубы стучали. Свирин осторожно выглянул за угол. Погони не было. Мокрый снег падал также неопрятно, как и полчаса назад. Надвигалась ночь. Похолодало.
-- Саня, у нас там осталось что-нибудь?
-- Не-а… Ты же сам на посошок разливал.
Помолчали. Покурили. Подзамерзли.
-- Интересно, кто-нибудь видел нашу ретираду? – я попытался оживить ситуацию, — вот смеха-то!
-- Никакого смеха. Преследовали опасного преступника. Невидимого!
-- Ну да. Повезло подлецу. Ушел.
Мы устало улыбнулись друг другу.
-- Труби отбой, лейтенант. Бери шинель, пошли домой.
-- Пошли, мастер. По дороге в магазин заскочим – конины еще возьмем, да на закусь чего. А то у тебя дома с хавкой напряженка, а ДЖЭК в стране чудес, хе-хе…
-- Магазин закрылся час назад, -- я глянул на часы и мне стало грустно.
-- Плохой ты мастер, коли тебя не знают в лавке. Пошли, я сам все организую.
На подходе к торговой точке, выяснилась моя полная неосведомленность. Я не знал, где в торговом центре служебный вход и как надо звонить. Павел просигналил «SOS» и пещера с сокровищами приняла нас.
Ночной портье долго разглядывал Пашкино удостоверение. Как будто Паша был подозреваемым, а приемщик – оперативным работником.
-- Чем Либерзон может вас порадовать?
-- Пять звезд и закусить!
-- Армянский коньяк и разный цимес из расчета на вашу комплекцию. Таки Либерзону все ясно!
-- Два армянских, -- хмуро уточнил Павел Андреевич.
-- Два армянских, -- эхом отозвался ночной коммерсант. -- Понятно. Либерзон не вчера родился. Поскучайте. Буквально десять минут. Либерзон умеет быстро.
Десять минут воспоминаний – шикарная пауза в приключениях сегодняшнего дня.
* * *
1972 год. Посмотрим на Гражданку семидесятых. Фешенебельный Район Гражданки — шикарное место. Сокращенно — ФРГ. Даже отсталое сопредельное государство имелось — Гражданка
Дальше Ручья. То есть ГДР. Располагалось за Муринским ручьем.
Болотина, где гибла наша обувь, давно высохла. Деревья из саженцев поднялись до пятого этажа. Лесной массив разлиновали дорожками и вышел лесопарк. А из недопарка, в свою очередь, вышли лоси, зайцы и ежи. Вышли и ушли. Насовсем. Нашли себе настоящий лес.
Вместо них, в районе, появился троллейбус. В семьдесят третьем, вдоль проспекта, повесили новенькие двойные провода. Два — туда. Два — оттуда. Тридцать восьмой маршрут мог бы называться «для тех, кому за триста». Больница Мечникова, Богословское кладбище, Кресты, Собес, Областная больница, Литейный четыре, Куйбышевская больница и Собор Владимирской иконы Божией Матери. Поощрительный приз — остановка у «Сайгона» на Владимирском проспекте.
* * *
Либерзон уложился в пять минут и денег у лейтенанта не принял. Угощение за счет заведения. Моя милиция снова меня бережет. Заходите – будем вам любезны!
Мы направились в мою штаб-квартиру. Не сговариваясь, дали здоровенного крюка, чтобы не забрести под окна квартиры сорок. На ходу, я заглянул в пакет от Либерзона. Мне показалось, что я сплю и вижу сон, будто мы с Павлом, на самом деле, братья Елисеевы и собираемся продегустировать посылку из рая, на предмет возможного сотрудничества. Неужели такие chefs-d'œuvres de l'art culinaire встречаются в продовольственных магазинах, а не в Музее истории мировой кухни? Исландская сельдь в винном соусе, карбонад, запеченный с мускатным орехом, копченые говяжьи языки, осетрина под хреном, буженина из свиной рульки, сыровяленый балык, черная икра, эстонская кровяная колбаса, свежий рижский хлеб и финское сливочное масло. Жирным плюсом ко всей этой кухне были две бутылки пятидесятиградусного коньяка «Двин».
-- Ну ничего себе, -- я показал Павлу содержимое пакета, -- с ума сойти!
-- Не надо с ума сходить, -- сурово произнес лейтенант, -- надо в эту лавочку ОБХСС пригнать. Для текущей взятки здесь многовато!
В который раз я убедился в коварстве людей, облеченных властью. Мне стало скучно и неинтересно. Тем временем, мы добрались до моего подъезда.
-- Покурим на пленэре?
-- Давай! – он достал пачку «Беломора» и вытряхнул на ладонь последнюю папиросу.
-- Ну я и фраернулся! Надо было взять куревом отовариться у передовика советской торговли!
-- Не надо… он сам положил, -- я выудил из продуктов две пачки импортных сигарет, -- хитер!
-- Умен и опытен!
Паландреич принялся искать зажигалку по всем карманам. Зажигалка исчезла категорически. Лейтенант продолжал шарить по закоулкам и вдруг замер, как игрушка с выпавшей батарейкой. При этом он побледнел так, что это было заметно даже в темноте.
-- Паш, ты чего?
-- Пистолет пропал…
* * *
1975 год. В этом году до нас добралась подземка. На углу Старой Муринской дороги и взлетной полосы военного аэродрома, осторожно высунулась из-под земли станция «Академическая». Крепкая и коренастая. По секрету – станция была снабжена атомной защитой. Может оттого, что конечная. Может оттого, что «Академическая». Может, еще от чего.
* * *
-- Как – пропал? Почему? Где?
-- Ты серьезно спрашиваешь? – Пашка сжато озлился.
-- Да… то есть… нет, конечно… Может, по дороге выронил?
-- Пошли скорее! Найдем ствол! Весь снег с грязью перероем и найдем!
Мы пошли по маршрутам этого вечера. За дом, в магазин, из магазина – обратно домой. Бесполезно. Лейтенант Свирин чувствовал, как дымятся, прямо на плечах, погоны и с них печально осыпаются звездочки. Прощай, служба. Прощай, карьера. Прощай Либерзон с полной сумкой. Прости и прощай, я теперь никто и звать меня никем. Не услышать больше «Павел Андреевич» пацану двадцати с лишним лет. Родители назвали мальчика в честь киногероя, по которому вздыхали все половозрелые зрительницы Союза. Секс-символом был адъютант его превосходительства, штабс-капитан Павел Андреевич Кольцов, в исполнении артиста Соломина. Красавец-разведчик выкрутился бы из любого пердимонокля. А Паландреич Свирин – ни хрена́! Проклятая ведьма – это ведь ее проделки!
Пошли заново!
Когда мы в третий раз прочесали наши пути-дороги, Павел остановился, закурил и высказал следующее:
-- Вся эта движуха – сплошной самообман. Ждет меня старуха. Ждет и зовет. Там и пистолет. Там и разгадка. Сань, а ты давай-ка домой. Опрокинь там за меня стакан-другой.
— Вот уж хрен, да ни хрена! Вместе влезли в эту кашу, вместе будем и расхлебывать, -- я откупорил один из «Двинов» и принял характерную позу горниста, -- ну... за успех нашей экспедиции!
-- Успехом можно считать полный провал, при условии сохранения жизни. Ну, за победу!
В нехорошем подъезде сгустилась теплая темнота. Воздух больше не искрился электричеством и паникой. Все было обычно, никаких предвестников ужаса. И все равно было страшно. Опасность спряталась за обыденностью. Ничего, скоро свидимся, один лестничный марш остался.
На площадке пятого отчетливо пахло теплой кровью. Я знал этот запах, а лейтенант не знал. На этом основании, я отодвинул его корпус и шагнул в квартиру первым.
[justify]-- Эмма Эдуардовна! Простите великодушно за