Ответом была тишина. Недоброжелательная, настороженная тишина. Мы вошли в комнату и нам тотчас стало ясно, что разговаривать нам не с кем. В растекающейся бордовой луже, лицом вниз, лежала хозяйка квартиры сорок. Скорченное старческое тело распласталось на паркетном полу. Эмма Эдуардовна походила на дохлого ежа, оттого лишь, что с ног до головы была проткнута заостренными обломками.
Некоторые не вошли глубоко и выпали, оставив кровоточащие раны. Другие проникли в тело и изрезали внутренние органы. Из морщинистой шеи торчало несколько кусков стекла, напоминавшее оконное. Большие портновские ножницы вонзились в затылок ведьме. Кухонный нож распорол живот и увяз в кишках. Финка с наборной рукояткой вошла под лопатку и остановила сердце. Зрелище исключительной омерзительности схватило нас за полупустые желудки и сделала их совсем пустыми.
Павел хотел что-то показать мне, протянул руку к телу. Маленькие маникюрные ножницы подпрыгнули и впились ему в ладонь.
-- А-а-а! Сволочь какая! – заорал лейтенант.
Окровавленное тело едва заметно шевельнулось. Похоже, все только начинается. Мне нестерпимо захотелось домой.
-- Паландреич, ты пистолет нашел? Загостевали мы тут, засиделись у Эммы Эдуардовны. Пора и честь знать!
Лейтенант лихорадочно перекладывал разное барахло – подушки, коробки, выглаженное постельное белье. Пусто! Заглянул под диван, отодвинул шторы. Не пропустил удивительную вещь – оконные стекла изнутри были заклеены черной бумагой. Залез в шкаф – там висели одинаковые платья, такие же, как одетое на лежащее на полу тело.
-- Нет нигде. Или она его выбросила в окно, или он при ней. Надо досмотреть труп.
Труп оказался легким, словно предмет бутафории для спектакля для взрослых. Я крепко вцепился в худые лодыжки, а Пашка взялся за костлявые плечи. Мы переложили Эмму Эдуардовну на спину и ужаснулись выражению лица мертвой. Ведьма улыбалась, как деревянная кукла Буратино – от уха до уха. Приглядевшись, я понял – рот был разрезан так, что нижняя часть головы едва не отвалилась от верхней.
Половину жизни я, пожалуй, прожил, но не испытал такого страха и отвращения, как в квартире номер сорок, тем мартовским вечером.
Волыну хозяйка держала в правой руке, словно собиралась стрелять. Павел Андреевич наклонился забрать пистолет, но сведенная смертной судорогой рука крепко держала ствол. Лейтенант дернул посильнее и у трупа отвалилась челюсть, открывая жуткий рот. С трудом сдержав крик и рвоту, Павел с хрустом разгибал окоченевшие пальцы. Он старался и за страх, и за совесть и вскоре вернул себе табельное оружие.
Пока Павел Андреевич протирал Макарова кружевной салфеткой, случилось самое страшное. До сих пор у меня по спине начинают бегать ледяные муравьи, когда я вспоминаю этот эпизод. Внезапно ведьма захрипела и обхватила Павла за шею левой рукой. Милиционер задергался, не в силах освободиться от объятий. А мертвая ведьма тянула его голову к себе. Тут я вспомнил страшилку, как покойники воскресают, целуя живых людей.
-- Саша... помоги…
-- Сейчас! Сейчас! Не дай поцеловать себя – умрешь страшной смертью!
* * *
Вместе с троллейбусом и метрополитеном, в заповедник добрых лингвистических традиций, приволоклось общероссийское хамство, минимальный словарный запас, диалектные выражения всех губерний и уездов и туповатый мат низового руководящего звена. Став частью «материка Ленинград», Гражданка оказалась вовлеченной в бесконечный поток обменов, переездов, свадеб, разводов, наследований и прочих метаморфоз жилой площади. К восьмидесятым языковой барьер был окончательно разрушен. Гражданка затараторила единым советским наречием, вобравшим в себя все ошибки и неправильности, каковые можно было услышать на просторах необъятной Родины своей.
* * *
Перейдя в партер, на полу боролись два тела – живое и мертвое. Я отчаянно желал помочь Павлу, но не представлял, как это сделать. Надо отвлечь на себя внимание ведьмы. И тут я увидел зажигалку лейтенанта. Скорее всего, она выпала у него из кармана и теперь валялась у двери. Второпях я перекрестил прибор, сделал пламя побольше и поднес к пятке Эммы Эдуардовны. Носок домашней вязки оказался прекрасным горючим и через несколько секунд комната наполнилась страшным воплем. Ведьма оттолкнула Павла Андреевича с такой силой, что он пролетел мимо меня и приземлился только в прихожей. Подгоревшая бестия сбила огонь с ноги, стащила тлеющий носок и принялась изо всех сил дуть на обожженное место. Надо заметить, что получалось у нее скверно – разрезанный рот пропускал воздух кровавыми пузырями.
Из прихожей, неровными шагами, вернулся лейтенант. В руке он сжимал табельное, а его лицо выражало высокую степень решительной злости.
-- Ну что, «к поцелуям зовущая»? Как будем решать создавшийся конфликт интересов? Вот сейчас пристрелю тебя к растакой-то матери и аллес ин орднунг!
Существо, похожее на Эмму Эдуардовну, прекратило возиться со своей задней лапой и яростно оскалилось на говорившего. Мне показалось, что звук человеческой речи вызвал у ведьмы сильное раздражение. Лучше бы Павел не дразнил хозяйку квартиры. Интуиция орала мне в ухо, что это все добром не кончится. И мне ужасно захотелось домой. Сильнее всего за вечер.
-- Павел Андреевич! Пошли отсюда! Хватит на сегодня приключений! – так я упрашивал лейтенанта.
-- И оставить все, как было? – Павел опять с трудом сдерживал злость.
-- Да, все, как было. Пока мы с тобой не нарушили равновесие.
-- Так это мы во всем виноваты?! – лейтенант побелел от гнева.
-- Не во всем… но, кое в чем точно виноваты. Пошли домой!
-- Да пошел ты на хрен!
-- Лучше домой!
-- Сейчас пойдем! С дамой попрощаюсь и пойдем. Слышишь, управдом? Попрощаюсь и пойдем! – лейтенант пребывал в крайнем возбуждении. Ничего страшного, если не придавать значения тому, что он вооружен. Размахивая пистолетом, он ходил по комнате и что-то резкое бросал мне в лицо. Резкое и глупое. Будучи не в силах выслушивать испуганные обличения мальчика в погонах, я позволил волне воспоминаний накрыть меня с головой.
* * *
1970 годы. Весь мир хиппует. Музыканты, токари, убийцы, колхозники, дипломаты – у каждого хоть немного, да недострижено. У ребят на сцене – хайры до пояса, у ребят в зале – до локтя, у ребят с улицы – до плеч, у ботанов – до воротника. Даже у представителей внутренних органов, из-под фуражки чуть-чуть, да торчало длиннее, чем положено по уставу.
К длинным локонам и кудрям, в ансамбль, идут любого вида усы, бакенбарды, бородки и бородищи.
Хиппуют «Битлы». Хиппует Сальвадор Дали. Хиппует Шри Ауробиндо. Хиппует Карл Маркс. Хиппует Менделеев. Хиппует Феллини. Хиппуют Софья Ковалевская и Александра Коллонтай. Хиппует Вещий Олег. Хиппует патриарх всея Руси преподобный Пимен. Хиппует поголовно весь православный клир. Хиппуют прогрессивные борцы за мир во всем мире. Хиппуют исполнители песен протеста.
Не хиппуют заключенные строго режима, рядовые первого года службы и папа Римский.
Среди патлатого населения настоящие хиппи теряются, как иголка в стоге сена. Им удивляются, их уважают, с ними фотографируются. В Ленинграде с ними фотографируются милиционеры. Для рубрики «Из зала суда» ...
… -- БАХ!!!
* * *
Выстрел. Рискуя погибнуть от умственной декомпрессии, я вынырнул из глубин прошлого. Настоящее не порадовало. Будь прокляты чеховские наблюдения за ружьями, помещенными в пространство пьесы. Антон Павлович, ну зачем вы были так категоричны? Вот теперь, два мужика сидят в пятиметровой кухне и молча не представляют, что делать дальше. А в гостиной спальне, на полу лежит вторично мертвая женщина, с аккуратной дырочкой во лбу и развороченным затылком.
-- Паландреич, что делать-то будем? – я завершил паузу.
-- Что делать, кто виноват и кому на Руси жить хорошо? – извечные, как русская душа, вопросы.
-- Чего? Бредишь?
-- Да нет, в сознании. Дальше программа такая: я иду звонить в участок, и по начальству. И еще туда, куда вам знать не стоит. Вы сидите здесь, очень тихо сидите и ждете меня. Ничего не трогаете. Не курите. Не открываете дверь. Никому. И самое главное – не сочиняете внутри головы трагедию в прозе или признательные показания в стихах. Бездействуете в ожидании моих указаний. Если меня нет в течении трех часов, вы или ложитесь на дно, или пускаетесь в бега, или прикидываетесь ветошью. Не знаю, что у вас лучше получается. Вам видней. Александр Федорович, очнитесь! Вы все поняли? Из всего, что я вам тут наговорил, хоть что-нибудь уловили?
Я вздохнул и кивнул головой. В прихожей хлопнула дверь и милицейские сапоги пересчитали ступени. Кухня могла показаться уютной, но в соседней комнате лежал труп убитой нами гражданки СССР. Об уюте не приходилось думать. Сумасшествие сквозило изо всех щелей, срывая с петель двери, ставни и мозги. Спасали воспоминания, заменявшие красивый вид из окна и приличное будущее.
* * *[justify]1987 год. Проспект Науки получил имя на все времена. Правду сказать, склонность к наукам у
