Красивая мама гуляет с девочкой лет пяти. Бедняжка спотыкается, теряет равновесие и шагает прямо в глинистую жижу. Трясина чмокает и резиновый сапожок навсегда исчезает в недрах планеты. Ребенок стоит на доске в носочке на одной ноге и оставшемся сапоге на другой. Щурясь на весеннее солнце, девочка решает задачку по гармонизации Вселенной — вытащить сапог номер первый или утопить номер второй? Как достичь равновесия? Вмешательство мамы сделало задачу нерешаемой в земных условиях. С отчаянной храбростью, пытаясь достать утопленника номер один, молодая женщина проваливается в болотину, и нас покидает номер третий — прекрасный фловерлаковый чулочный сапог. Или сапожный чулок. Никак не вспомнить, как правильно.
* * *
Лейтенант Свирин крепко задумался. Предметом его размышлений было содержание полученного задания. Зачем начальству понадобилась гражданка, проживающая в квартире номер сорок? Эмма, стало быть, Эдуардовна? Собрать материал на предмет морального разложения – за таким определением может скрываться приговор. Может. Подозреваемая может оказаться военным преступником, предателем Родины, хорошо законспирированным агентом. Или скрывающейся родственницей Николая Второго. Может. В голове крутилось заграничное слово, содержащее ответ на все его домыслы. Дело в том, что у Павла Андреевича был свой вопрос к загадочной гражданке.
-- Александр Федорович, сдается мне, что объект нашего интереса – ведьма! Что ты на это скажешь?
Не досмотрев кино про утонувший сапожок, я попытался состроить равнодушное лицо:
-- Согласно последним исследованиям Академии наук, ведьмы, лешие, домовые являются результатам нездорового состояния головного мозга. И доктора, и пациента.
-- Так все ж таки являются?
-- Являются, -- со вздохом согласился я.
-- По всему выходит, что Эмма Эдуардовна – ведьма? – спросил лейтенант.
-- Выходит – ведьма.
Павел Николаевич встал, с хрустом потянулся молодым телом, и принялся смотреть в окно. На улице быстро темнело и мокрый снег продолжал сыпаться из мокрого космоса. Он так бы стоял и стоял, отражаясь в грязном оконном стекле. Кулаки в карманах милицейских галифе, ноги немного шире плеч. Прочная уверенная стойка.
-- Управдом Керенский, у тебя работа найдется для оперативника в отставке?
-- В смысле – для тебя, Паша? – оторопел я, -- ты, вроде, в действующем личном составе?
-- Похоже, выпрут меня из этого самого личного состава, как дважды два – четыре!
-- За что же, Паша?
-- За нарушение субординации и служебной дисциплины.
-- Ишь чего выдумал, лишь бы не служить, -- сказал я строгим голосом, -- случаем, не к Эдуардовне в гости намылился?
-- К ней.
-- Дело в следующем. Объект наблюдения Эмма дверь незнакомым посетителям не отворяет. А посему – идем к ведьме вместе!
* * *
1969 год. Гражданка — район, где некогда говорили на русском языке исключительной чистоты и литературности.
Представьте себе: на углу проспекта Науки и улицы Карпинского стоял единственный на микрорайон телефон-автомат. В десяти шагах располагалась стоянка такси. Две здоровенные очереди не конфликтовали, перебежчиков не ругали, телефонировали кратко, и на задних диванах таксомоторов в карты не играли. Повторяю — телефон и стоянка в одном экземпляре на весь микрорайон. В каждой очереди человек по пятьдесят:
– Коллега, вы не находите, что закат сегодня в палитре Куинджи?
– Готов согласиться с вами, коллега!
– Се манификь!
– Сан дут, коллеги! Сан всяких дут!
* * *
Идти было совсем недалеко. Моя казенная однушка располагалась на первом этаже, первого же подъезда. Эмма Эдуардовна жила в такой же квартирке следующего, на пятом этаже, то есть под самой крышей. Мы поднялись только до четвертого, когда я почуял неладное. Воздух загустел и наполнился практически незаметной вибрацией. Такую электрическую дрожь почувствуешь, если войдешь внутрь трансформаторной будки. Я коснулся плеча лейтенанта, шедшего впереди. Павел обернулся и пожал плечами.
-- Не чувствуешь? – прошептал я, как можно тише.
-- Чего?
-- Спустись на третий и медленно вернись ко мне. И чувствуй!
Паша скатился вниз, безбожно грохоча сапогами. Я поморщился с досады. В хрущевках слышимость была необыкновенная и Эмма Эдуардовна, наверняка, уже в курсе надвигающегося визита.
-- Почувствовал разницу?
-- Там плохо, а здесь еще хуже. Пошли дальше!
Два лестничных пролета, и мы стоим у входа в квартиру номер сорок. Дверь капитальная, плотно обитая дермантином с утеплителем. Медные шляпки гвоздей поблескивают в полумраке подъезда. Я было собрался натиснуть кнопку электрозвонка, как милиционер остановил меня.
-- Чего еще? – прошипел я.
-- На всякий пожарный, -- ответил Павел и вытащил из-за пазухи пистолет. Снял с предохранителя, передернул затвор, и направил в центр ведьминой двери.
-- Давай!
Очень осторожно я нажал на кнопку. Ровным счетом ничего не произошло. Прозвенел звонок внутри квартиры или нет, понять было невозможно. На лестничной площадке ни одним звуком не стало больше. Мне почему-то сильно захотелось домой.
-- Давай! Давай!
Я вдавил пластмассовую пуговицу, что было силы. И держал так минуту, а то и больше. Ноль реакции. Правда, на этот раз мне показалось, что я слышу тихий-тихий звонок очень издалека.
-- Откройте, милиция! – неожиданно рявкнул Павел Андреевич.
Бесполезно. Лейтенант Паша поставил Макарова обратно на предохранитель и ринулся на штурм.
-- Гражданка Эмма Эдуардовна! Немедленно откройте представителям власти, -- закричал он страшным голосом и ударил пистолетом в мягкий дермантин. Дверь бесшумно распахнулась, поскольку не была заперта. Мы переглянулись и вошли.
Внутри было темно и страшно. Непонятно, чего или кого мы испугались, но труханули основательно. К страху прибавлялась физическая паршивость и домой хотелось уже нам обоим.
-- Эмма Эдуардовна, у вас входная дверь не закрыта… на замок не закрыта! – довольно робко начал я, -- Эмма Эдуардовна, вам нехорошо? Может неотложку вызвать?
-- Гражданка, отзовитесь, пожалуйста, – не слишком уверенно произнес Паша, -- гражданка, вы дома?
И срывающимся шепотом в мою сторону:
-- Свидетель, зажгите свет, в конце концов!
Выключатель, в домах хрущевского типа, располагался крайне неудобно – на той стене, где обычно устраивали гардероб. Отыскать его под висящей одеждой – дело нелегкое, тут ничего не скажешь. Дрожащими руками я шарил по невидимой поверхности, не в силах понять, где девалась проклятая кнопка. И сам себе ответил – потерялась.
-- Ну!!! Свет давай!!!
Тут меня осенило – в комнате же выключатель на видном месте. Рядом с дверным косяком, в двух метрах от пола. Разум и организм протестовали отчаянным дуэтом. Через силу я шагнул в темноту и пустил электроток в лампу накаливания. Лучше бы я этого не делал. Сто гарантированных ватт осветили жуткую картину.
Все, что могло быть разбито, оказалось размолотым на мелкие кусочки. Чашки, тарелки, стаканы, фужеры на тонких ножках, хрустальная ваза, плафон люстры, стекла шкафчика-горки – осколки всего этого равномерно покрывали квадратные метры небольшой комнаты. И что самое жуткое – кусочки не лежали на паркете, а стояли, как оловянные солдатики. Причем, торчали острыми кромками вверх.
Единственное целое стекло сохранилось в старинных часах, висевших на стене. Столетний «Eardly Norton», по-английски невозмутимо, отсчитывал очень долгие секунды ужаса. В середине комнаты, на четвереньках стояла Эмма Эдуардовна. Седые волосы всклокочены, одежда изорвана, взгляд не содержал ничего человеческого. На пальцах рук выросли крепкие острые когти. Из-под верхней губы показались клыки, как у волка или большой собаки.
-- Фу бля!!! – коротко и громко прокомментировал ситуацию лейтенант Свирин.
-- А ну нах!!! – я тоже был краток.
Хозяйка решила поддержать беседу и завыла дурным голосом:
-- У-у-у-ходи!
[justify]Нас не пришлось долго уговаривать. Мы