Начало новой жизни
— Что там такое, Гриша? Почему люди на улице кричат? — спрашивал Лучьян каждые пять минут, привстав с постели и удерживая повязку на голове, забыв, что Гриша — глухонемой.
Преданный слуга заботливо укладывал его обратно в постель. Лучьян был ещё очень слаб и почти ничего не помнил из прошлой жизни, а кое-какие обрывки воспоминаний ни о чём ему не говорили.
— Как ваше самочувствие, Лучьян Кристианович? — спросил, заходя в палату, один из врачей.
— Голова кружится... — вздохнул Лучьян, прижимая повязку ко лбу. — Что там за люди кричат?
— А это гуляния идут, — ответил врач. — Новую нашу императрицу короновали.
...В тот день состоялась коронация Екатерины II в Успенском соборе Московского Кремля. В торжестве участвовали все придворные чины. Царский поезд сопровождала прибывшая из Петербурга гвардия.
Для народа приготовили богатое угощение: на Ивановскую площадь в Кремле и на Красную площадь вынесли хлеб, жареных быков, баранов и другую провизию. Три ночи люди угощались вином и водкой. Им бросали медные и серебряные монеты из ста двадцати дубовых бочек.
***
Братья и друзья Григория Орлова хотели, чтобы они с Екатериной поженились, но дипломат Панин сказал ей на это: «Императрица русская вольна делать что ей хочется, но госпожа Орлова царствовать не будет». К тому же Григорий вполне устраивал её в качестве фаворита — им он и остался. Но все годы правления Екатерина осыпала милостями его и братьев.
Чтобы в народе не было разговоров об убийстве Петра III, императрица издала высочайший манифест «О молчанье». Его читали во многих людных местах обеих столиц. В нём каждого предостерегали от разглашений каких-либо мнений об этом, грозя в противном случае судить по всей строгости.
Екатерина отстранила от службы чиновников, занимавших высокие должности при Елизавете Петровне и Петре III. Она хотела управлять государством лично и не зависеть ни от каких учреждений при дворе и других лиц.
***
Врачи много беседовали с Лучьяном, чтобы он хоть что-нибудь вспомнил. Но старик не узнавал навещавших его преподавателей, студентов и даже Лукерью с матерью, мужем и маленькой дочкой Аришей.
— Неужели вы не помните их? — спросил как-то доктор.
Лучьян покачал головой, а потом сказал тихо:
— У Лукерьи лицо такое знакомое... Её я помню, но смутно.
— Это замечательно, что помните, — обрадовался доктор. — Надеюсь, со временем ваша память восстановится совсем.
Старику рассказали, чем он занимался в предыдущие годы, но тот ничего не вспомнил — словно этого и не было. Правда, когда речь зашла про Елизавету Петровну, кое-что начал припоминать, правда, тоже смутно.
Дни в больнице тянулись медленно, и один походил на другой: утром — завтрак и лечебные процедуры, днём — обед и тихий час, вечером — ужин и прогулка в парке, беседы с врачами и посетителями, а потом — снова отдых. Перед сном Лучьян лежал, смотрел в потолок, разглаживая длинную бороду, и пытался вспомнить прошлое. Он был в здравом уме и даже языка не забыл, только вот память куда-то делась...
В одном из разговоров доктор обмолвился о том, что у старика есть квартира в Москве, и в тот же вечер застал его собирающим вещи.
— Куда вы? Вам пока нельзя покидать больницу...
— Я хочу к себе домой. Зачем буду занимать палату, когда здоров и есть где жить? Спасибо за всё.
— Нет-нет, вам надо сначала восстановить память...
— Мои слуги — моя память. Они всё помнят и помогут мне в случае чего.
Никакие уговоры врачей не помогли: Лучьян с Гришкой уехали на квартиру. Но медики уже не так сильно переживали за пациента: сердце у него перестало болеть, и он был действительно почти здоров физически.
Однажды, когда Лукерья с дочкой пришли его навестить, старик сказал:
— Я сегодня маму вспомнил... Во сне её видел — как она играется с моим младшим братиком. У меня ведь есть брат?
— Да, но он далеко, — ответила Лукерья, удивлённая и обрадованная тем, что у него появляются проблески в памяти. — Вы с ним не виделись много лет...
Лучьян задумался и некоторое время что-то вспоминал, потом сказал:
— Лукерья... Лукеша... Я тебя называл Лукешей, когда ты была ещё девочкой...
— Ты начинаешь вспоминать то, что было, — улыбнулась она. — Да, я ведь жила у тебя в поместье, помнишь? Мы с тобой по грибы да по ягоды ходили!
— Я помню что-то такое... Да, помню...
Лукерья помогла ему прилечь на кровать и сказала:
— Отдыхай и не вспоминай больше ни о чём — всё потом само вспомнится. Доктор сказал, что тебе нужен покой...
Но он уже не мог спокойно отдыхать — воспоминания приходили в голову одно за другим и в памяти появлялись разные люди из его жизни... А начало этому положили мысли о самом дорогом — о любви к близким, к детям...
Ещё два месяца старик ломал голову, вспоминая свою прошлую жизнь. За ним ухаживали слуги, Лукерья; его навещали те же преподаватели и студенты. И вот в один прекрасный день он понял, что совсем выздоровел и всё помнит...
***
Переждав слякотную зиму, Лучьян и Родион с семьёй стали собираться в Петербург. Старик хотел возвратиться в поместье и пожить какое-то время там. Надо было решить, чем заниматься дальше...
Из его крепостных, живших вольной жизнью, некоторые уже умерли. Встретившие своего доброго хозяина крестьяне поведали ему, что хозяйство процветает, урожай большой и всюду в поместье порядок и чистота.
В сенях, в сундуке лежали связки писем, адресованных Лучьяну — ему, как и прежде, писали из разных уголков Земли. И он пообещал себе, что прочитает всё и каждому ответит. И, пока жил в поместье, вёл переписку с людьми из десятков стран.
За это время он два раза выбирался в город по приглашению Екатерины — присутствовал на званом ужине и осматривал в Зимнем дворце картины голландских и фламандских художников, приобретённые императрицей у прусского коммерсанта Гоцковского. Это было начало Эрмитажа — сокровищницы художественных и культурно-исторических шедевров всего мира.
Продолжатели дел Ломоносова
Лучьян приехал в Москву, чтобы помочь Михаилу Васильевичу, защитить его от козней немецких учёных, с которыми тот враждовал уже несколько лет. Старик помнил, как всё начиналось...
...Немецкий историк Байер выдвинул норманскую теорию становления Российского государства; он и его коллега Миллер утверждали, что восточные славяне были дикарями и только пришедшие на их землю норманны — Рюрик и его свита — создали у них цивилизацию и могучее государство. Ломоносов выступил против этой теории и раскритиковал труды этих учёных по истории России. «Каких гнусных пакостей не наколобродит в российских древностях такая допущенная в них скотина!» — сказал он.
На сторону Михаила Васильевича встали многие русские коллеги и присоединившийся к ним Лучьян. Члены Академии наук, преподаватели, работники и студенты Московского университета во главе с известным машиностроителем А. К. Мартовым пожаловались в Сенат на иностранных учёных, пытавшихся переписать их историю. Комиссия усмотрела в этом оскорбление, и некоторых обратившихся арестовали. Два года их держали в неволе, но они не отказались от своих слов. Нескольких из них побили плетьми и сослали в Сибирь, а остальных оставили под арестом на неопределённый срок.
Поддержавшему Мартова Ломоносову тоже пришлось туго. Духовенство требовало сжечь его, видя, что он своими сочинениями ослабляет авторитет церкви. Комиссия тоже посчитала, что учёного нужно казнить или, по крайней мере, выпороть плетьми и лишить прав и состояния. Императрица Елизавета Петровна признала его виновным, однако от наказания освободила — ему лишь сократили жалование и обязали попросить прощения у профессоров. Миллер устроил из сцены покаяния Михаила Васильевича целую церемонию; тому пришлось отказаться от своих взглядов...
Однако и этого иностранным учёным было мало: они хотели совсем удалить Ломоносова из академии, критически отзывались о его работах. Но, так как учёного уважали и в России, и за границей, их старания провалились. Однако вскоре академиком по русской истории назначили Шлецера — его давнего недруга. Тому предоставили в пользование и документы академии, и императорскую библиотеку, и другие учреждения. Ломоносова отстранили от руководства географическим департаментом и на его место назначили Миллера. Он впал в сильную депрессию, и Лучьян, навещавший друга, готовил ему успокоительное и приговаривал:
— Пусть злословят... Мы ещё отстоим права русских людей... На меня в своё время и не такие гонения были...
Но Михаил Васильевич уже не смог выстоять против гонителей: он тяжело заболел и скончался. Перед смертью, чувствуя скорый уход, сказал другу:
— Жаль, что я не смог совершить всего того, что предпринял для пользы Отечества, для приращения наук и для славы Академии и теперь, в конце жизни своей, должен видеть, что все мои полезные намерения исчезнут вместе со мною...
Лучьян пообещал, что останется в Москве и отстоит честь и славное имя Ломоносова. Он собирался продолжить работу в Московском университете, где его уважали и студенты, и русские профессора и преподаватели.
За два дня до кончины Михаил Васильевич причастился, потом попрощался с женой, дочерью и другими присутствовавшими и во время обряда соборования отошёл в мир иной. На похоронах было много народа, и Лучьян, шедший в толпе к месту погребения своего друга — кладбищу Александро-Невского монастыря, — чувствовал пустоту и горечь в душе...
***
Лучьян со слугами переехал в московскую квартиру. С огромным трудом восстановился он в университете, так как немецкие профессора не хотели допускать его к работе в вузе, зная, что старик пойдёт против них.
Примкнув к ученикам и последователям Ломоносова, Лучьян также отстаивал и развивал его идеи. Поповский, Аничков, Десницкий, Третьяков и другие утверждали, что русская наука и культура не зависят от теорий и концепций Запада. Но при этом они не отгораживались от западноевропейской науки, заимствовали и использовали всё лучшее из неё. И выступали против феодально-крепостнического строя. Власти преследовали русских учёных, подвергали цензуре и уничтожали их работы.
«Здесь всё идёт своим чередом, и я ничего исправить не могу... — с досадой думал Лучьян. — Сколько дел успел сделать, когда был правителем Солнечной системы! И на всех планетах жизнь изменилась в лучшую сторону. А Земля — какая-то особенная, тут всё движется само собой, и я ни с чем не смог совладать — будь то татаро-монгольское иго или крепостное право...»
Как и прежде, с утра он читал лекции, а после обеда присутствовал на каком-нибудь заседании или писал научную работу. Врачи велели ему побольше бывать на свежем воздухе, и старик часто прогуливался в саду или бродил по улицам Москвы, и на каждом шагу с ним здоровались, кланялись — его знали все. Иногда вместо того, чтобы сидеть в душной аудитории, Лучьян шёл со студентами гулять и на ходу читал лекцию; их можно было увидеть сидящими на берегу Москвы-реки и тихо, неторопливо беседующими.
Возвращаясь вечером домой, он почти сразу ложился спать. А под утро просыпался и лежал, прислушиваясь к звенящей тишине. Старик тосковал по брату, о котором теперь ничего не знал. Но однажды почтальон принёс письмо от него! С нетерпением Лучьян
