Автобус, взревев движком, уехал.
Хельга заправила за ухо надоедливый локон и хотела было зашагать привычной, хоть и подзабытой уже дорогой. Но...
Но вместо этого застыла, оглядывая окрестности.
«Вот ты и дома» - вертелась в голове заезженная фраза. Хельга не могла не усмехнуться: «Хм… Точно дома?»
Хотя никакого другого места, которое она могла бы назвать своими домом, на Земле не было.
«А здесь ничего-то и не изменилось» — подумала Хельга с той же усмешкой на лице. «Ни-че-го».
Старая раздолбанная мостовая, мрачная колокольня над черепичными крышами, мутные окна, за которыми прячутся не менее мутные лица. Но, может, родная деревня встретит её лучше, чем проводила? Ведь столько воды утекло...
— Знакомое лицо. Рыжая? — грянул каркающий голос. Хельга вздрогнула. — Ры-ыжая, — кивнула вышедшая из-за угла старуха. — Не было у нас здесь этой рыжей породы, не было никогда и не будет! И откуда только вас несет к нам?
Хельга сжала губы, чтобы ничего не ляпнуть, и зашагала, не глядя на неё. Она сразу узнала Жоржину Кунде, постаревшую до скелетоподобия.
«Хоть бы она не узнала меня», — ныла мысль, отдавая холодком в согнутую от жути спину. «Хоть бы не узнала, хоть бы не...»
— А ты не Сары ли Тюрам отродье будешь-то? — скрипнуло сзади. Хельга прибавила шагу.
— А-а! Думала, не узнаю тебя, ведьму малолетнюю? Сожгла своих родителей и меня явилась сжигать? Тебя саму сожгут, ведьма! Как жгли таких как ты, племя ваше рыжее, подлое, да не извели всю заразу, не извели! Ведьма, ведьма, ведьма, ведьма, ведьма!..
— Ну, здравствуй, — мама Эмма возникла в дверях. — Где ты шлялась? На часах полчетвертого.
— Автобус сломался, — буркнула Хельга. — Пришлось следующего ждать.
— Хм. Хоть бы улыбнулась. Или не рада?
— Ты думала, её там научат этому чувству? — выглянул папа Килиан. — Радость, благодарность, уважение... в вашем пансионе не было таких предметов? — уставился он на Хельгу сквозь пенсне. — Нет? Оно и видно. Думал, хоть на человека станет похожа, как повзрослеет, — повернулся он к жене. — А, Эми? Думал, хоть выдадим её за кого-то. А такую-то кто возьмет? Чего торчишь? — переключился он снова на Хельгу. — Застряла, что ли? Вас не учили, например, что при входе в дом следует здо...
Хельга швырнула в него саквояжем и выскочила вон. Вдогонку неслись крики, но ей было все равно: она бежала, бежала сломя голову, пробежала всю ненавистную деревню насквозь, вылетела на просёлок — и бежала бы, наверно, пока не надорвалась и не умерла, если бы её не сбило что-то с ног, и она не упала с размаху прямо в пыль...
***
Комиссар Перрен, чертыхаясь, вылез из машины.
«Что это? Штучки братьев Гюсто? Хотя, нет. Непохоже.»
— Мадемуазель! — пробасил он укоризненно, но не слишком сердито. Во-первых, пострадавшая вряд ли сильно пострадала, судя по скорости, с которой она вскочила на свои бойкие ножки. А во-вторых, на такого рыжика просто невозможно было сердиться. — Мадемуазель! Я ехал расследовать убийство, но никак не думал, что сам чуть не стану убийцей...
— А вы чуть не стали, да! — выкрикнул рыжик, отряхивая пыль с жакета. — Чуть не стали! Почти! А... Какое убийство?
— Ах, женщины, женщины, — философски изрёк комиссар. — Только что вы едва не отправились на тот свет, на ваших щеках слёзы, — Но! Женское любопытство сильнее боли.
— И никакое не любопытство, — буркнула девушка.
Она была нестерпимо мила: то ли из-за веснушек, то ли из-за правильных черт лица, то ли просто из-за юности, которой было в ней хоть отбавляй — хватило бы с лихвой и на комиссара, и на эту деревню, и, пожалуй, на всю Францию.
— Так кого там убили?
— Постойте, постойте. Так нельзя, — качал головой комиссар. — Вы наверняка ушиблись. Позвольте отвезти вас... где ближайшая больница?
— В Вернёй-сюр-Авр, — мрачно ухмыльнулись веснушки. — И не больница, а фельдшерский пункт. И сестра Темпль меня ненавидит. И я не ушиблась. Почти. Так кого все-таки убили?
— Однако, — хмыкнул Перрен. — Некую Патрисию Кунде. Вы ее знали?
Девушка присвистнула.
— На кой таких убивать? — поднялись вверх бронзовые брови. — Лучше бы сестрицу ее прикончили.
— Вот как? — настал черед комиссара поднимать брови. — Почему же?
— Так она же ведьма, настоящая ведьма, — расхохоталась девушка. — Хоть и сама меня так называет. Луиза вечно собачонкой бегала за ней, унижалась. Может, их перепутали? — уставились на Перрена янтарные глаза. — А вы флик, да?
— Флик, флик, — кивнул Перрен. — Но, мадемуазель... как я могу к вам обращаться?
— А? Я Хельга. Хельга Тюрам.
— Огюст Перрен, — приподнял тот шляпу, — отдел убийств. — Мне показалось, или вы смеялись не слишком весело, мадемуазель Тюрам?
— Ха, — хмыкнула та.
— Понимаю. Девушке, которую чуть не раздавил флик, не до веселья. Или дело не только в этом? — говорил Перрен, внимательно глядя на Хельгу. — Да, я едва не угробил вас, вы ушиблись, вы мрачны, — но тогда бы вы не стали и говорить со мной. С этим фликом-ротозеем еще и лясы точить? Нет, похоже, что мое ротозейство, напротив, отвлекло вас от чего-то более мрачного...
— Подозреваете меня? — скривилась Хельга. — Я бы скорее сестрицу пришила. Хоть и Патрисия тоже была мерзкой старухой, но не будем несправедливы к ней.
— Да, — кивнул Перрен. — Да, я подозреваю вас. Как и всех здешних жителей, не больше и не меньше. Но я имел в виду другое. У вас какие-то неприятности, мадемуазель Хельга? Может, я могу чем-то помочь? Все-таки я флик.
— Нет у меня неприятностей, — буркнула Хельга. — И кстати. Вы же не местный?
— Да, я из Парижа.
— О-ля-ля. С чего бы это целый комиссар из самого Парижа ехал в эту дыру расследовать убийство старой противной крысы?
— Вы умны, мадемуазель, — кивнул Перрен. — И вы совершенно правы: на то есть особые причины.
— Какие? — вспыхнули янтарные глаза.
Комиссар усмехнулся:
— Сейчас я скажу «тайна следствия», и вы меня возненавидите. Дело в том, — вздохнул он, глядя на поникшие веснушки, — дело в том, что это преступление имело некую предысторию. Мы получали некие письма... отсюда. Из этой забытой богом деревни. Они могут быть связаны с убийством.
— Если я спрошу «какие письма?», вы скажете «тайна следствия»? — жалобно осведомились веснушки. — И я вас возненавижу, да!
— Увы, — кивнул комиссар. — А ещё я все-таки отвезу вас в фельдшерский пункт. Приказ полиции! — полушутливо-полусерьёзно пробасил он. — Сестру Темпль беру на себя. Вы хромаете, — кивнул он на ноги Хельги.
— А мёртвая Патрисия?
— Подождёт. Ей не к спеху.
После фельдшерского пункта он подвез её к дому. Вернее, почти к дому: Хельга попросила остановить за углом, чтобы не было разговоров.
Дальше всё пошло наперекосяк. Она медлила, будто не хотела выходить из машины. Комиссар проводил её взглядом и прислушался, не спеша стартовать. И не зря. Потому что из-за угла послышались голоса. Один Хельги, другой мужской и грубый. Голоса скандалили, и Перрен медленно поехал вперёд.
За углом толстый мужчина в пенсне вскинул руку в ударе, но отвлёкся на звук мотора, и Хлоя успела юркнуть в машину прямо на ходу, громко хлопнув дверцей.
— Эээ... — замычал Перрен, но тут же дал газу. Вдогонку неслись крики толстяка. — Эээ... что происходит? Кто это? Ваш отец?
— Отчим, — буркнула Хельга.
— Стоп, — Перрен мягко притормозил. — Так нельзя.
— Что нельзя? Что вы делаете? — крикнула Хельга.
— Пока ничего, — он примирительно поднял руки. — Но надо бы вернуться и поговорить с ним. Мне не показалось? Он поднял на вас руку?
— Не надо возвращаться! Не надо говорить! Поехали! — отчаянно крикнула Хельга и Перрен снова нажал на педаль газа.
***
На месте преступления собралось полдеревни. Вызывающе оглядев толпу, Хельга вышла из машины под глухой шепоток.
— Ведьма! — каркнул надтреснутый голос. Шепоток усилился. — Уже и на каретах разъезжает!
— Комиссар Перрен, центральный комиссариат Парижа, отдел убийств, — шагнул Перрен к старухе Жоржине. — У вас есть заявление для полиции? А? Не слышу? Тогда попрошу не создавать шум.
Косясь на Хельгу — та неуверенно шла за ним, — Перрен опросил полицейских, осмотрел тело, затем полез почему-то в письменный стол, игнорируя протесты Жоржины. Заставил её написать под диктовку несколько странных фраз, потом порылся в камине, заглянул в мусорный бак и вытянул оттуда кипу мятых листков, исписанных почерком, отличным от почерка Жоржины. Затем достал из пиджака конверт, добыл его содержимое, развернул и стал сравнивать, держа рядом с листками.
— Логично предположить, что это рука покойной, — повернулся он к Жоржине. — Я прав, мадам Кунде?
— Мадемуазель, а не мадам! — каркнула старуха. — Мадемуазель Кунде! Да, это писала моя бедная сестра, и что с того?
— Любопытно, очень любопытно, — приговаривал Перрен, перебирая листки, — кто и зачем их выбросил... О! А вот это уже совсем любопытно, — он расправил скомканную промокашку со следами чернил.
— Ну конечно! — хмыкнула Жоржина. — Других полицейских в Париже не нашлось, прислали самого дубиноголового. По помойкам роется, нет чтобы арестовать убийцу, а убийца-то...
— Мадемуазель, — с непередаваемой миной произнес комиссар. — Медам-месье, — оглядел он несколько угрюмых фигур, просочившихся в дом. — Как я и предполагал, всё сошлось.
— Что сошлось? — спросил после паузы какой-то усач.
— Я же говорю: всё, — повернулся к нему Перрен. — В наш отдел приходили анонимные письма из этой деревни, мсье. Поэтому, как только я увидел знакомое название — сразу же бросил все свои дела и приехал лично. Мои предположения подтвердились: нам писала убитая.
— Что же она писала? — спросил кто-то.
— Это тайна следствия, — сообщил Перрен.
— «Тайна»! — громко передразнила его старуха Жоржина. — Какие тут тайны к чертям собачьим, если и так ясно, кто убил мою бедную сестрицу! Вон она, — ткнула старуха гневный перст в Хельгу. Та попятилась. — Отродье сатаны! Родителей своих убила и сбежала, а теперь снова вернулась, значит, чтобы убивать! И убьёт, всех нас убьет, если не положить этому конец!
— Мадемуазель Тюрам не могла убить вашу сестру, — невозмутимо ответствовал Перрен. — Она приехала сюда автобусом час назад, а Патрисия Кунде была убита до двенадцати...
— И вы ей поверили? — заверещала Жоржетта. — Врёт она, я с утра уже видела её здесь, отродье ведьмино, рыжую тварь!
— Вы готовы повторить это под присягой, мадемуазель? — наклонил голову Перрен. — Автобусный билет не согласен с вами: на нем указано время отправления — два часа пополудни. Напоминаю вам об уголовной ответственности за лжесви...
— К черту билет! — завопила старуха, перекрывая ползущий шепоток. — Она убила, некому больше, вот и весь сказ! Убила, потому что она
|
