Ведьма огня

гореть, ведьма, ведьма, ведьма, ведьма!..
— Куда-а? — гаркнул Перрен, видя, что люди начали расходиться. — Я еще никого не отпускал. Итак, медам-месье, — он снова встал в позу. — Безумная старуха… хоть бы её признали вменяемой. Будет обидно, чёрт возьми, если она избежит гильотины. Так вот: безумная старуха невзлюбила приезжую девушку настолько, что подожгла её дом. Девушка заживо сгорела вместе с мужем, ребенок чудом спасся, чтобы стать новым предметом ненависти. А почему? Потому что здесь, в сорока километрах от Парижа, столицы мира, до сих пор верят в ведьм! — кричал Перрен. — До сих пор верят, что, если рыжие волосы — так, значит, ведьма! До сих пор верят в этот бред, который всего лишь маскирует вашу ненависть к приезжим. И ради этого вы покрывали убийцу! Вы все знали, что Жоржина убила и супругов Тюрам, и свою сестру, и молчали! Не знаю, умеет ли тот Бог, который испортил утренний автобус, — понизил тон комиссар, — не знаю, умеет ли он такое прощать. Я не Бог, я не умею. Пошли вон с глаз моих!
Толпа шустро рассосалась.
— И — кинул комиссар вдогонку, — если кто хоть пальцем тронет Хельгу… 
 
— Как вы её! — восхищенно прошептала Хельга, держа Перрена за рукав. — Как вы их!
— Рад, что смог быть полезен, — улыбался комиссар. Улыбка, впрочем, была невеселой.
— Я только одного не понимаю. Почему Патрисия писала в письме, что моих родителей отравили? Ведь они сгорели на самом деле? — Хельга от волнения проглатывала слоги. — Странно: когда я думаю об этом — будто шевелится что-то в голове. Что-то мутное… не пойму.
— Это просто описка, — пояснил Перрен. — Вы обратили внимание на корявый слог писем? Пат писала, боясь, что сестрица застукает её. И, увы, не напрасно. Неудивительно, что от волнения она путала слова.
— Да, — кивнула Хельга. — Всё сходится. А…
— Что?
Они помолчали.
— А… вы сейчас куда?
— Домой, — кивнул Перрен. — В Париж.
— А… а можно… можно мне теперь с вами? — Хельга вопросительно заглянула в глаза комиссару.
— Нет, — качнул головой тот. — Нельзя.
— Почему?!
Перрен помолчал, потом взял её за руку.
— Вы же всё понимаете, — сказал он. — Ты же всё понимаешь. Ты молодая, красивая, я…
— Ты тоже очень красивый! И совсем не старый! Мне не нравятся очень молодые! — сжала Хельга его руку. — Ну пожалуйста, не прогоняй меня. Я… что я тут буду делать одна? Я не смогу!
— Сможешь, — кивнул ей Перрен. — Ты можешь гораздо больше, чем думаешь, Хельга. Тебе вполне по зубам и Париж, и что угодно, вот только…
— Почему нельзя с тобой? — топнула ногой Хельга. — Почему всегда эти «нельзя»? То нельзя, это нельзя? Нельзя, нельзя, нельзя, нельзя! Почему?!
— Чтобы не сожалеть потом, — сказал комиссар, сглотнув горький ком. — У тебя еще всё впереди, Хельга. Прощай и… — он резко притянул её к себе, намереваясь поцеловать, но вместо этого просто прижался щекой. — И, пожалуйста, не давай себя в обиду. Все телефоны у тебя есть. Чуть что…
— Так ты сразу пришлешь своих фликов? — горько-насмешливо закончила Хельга.
Перрен вздохнул, отпустил её и резко развернулся, зашагав к машине.
Ну, братцы Гюсто, — билась в голове идиотская мысль, — где вы там? Сейчас самое время.
***
Ему не спалось. В полусне его преследовали языки пламени и выходящая из них обнажённая фигура, только почему-то не детская, а взрослая.
«Чёрт, чёрт, чёрт, — чертыхался Перрен, сминая одеяло в ком, — Хельга, девочка моя», — и гладил, гладил подушку, прижимая её к груди.
Его разбудил звонок.
— Да! Алло! — орал в трубку комиссар, косясь на часы: восемь десять. — Кто это? Лулу, это ты?..
 
— Все-таки я убью тебя, — гремел в трубке голос мадам Фарман, — хоть ты и флик! Как ты посмел бросить её на следующий же день?!
 
— Кого бросить? О чём ты? — бормотал Перрен.
— И тебе еще хватает наглости вилять? Бедняжка стояла под моей дверью с пяти утра! Примчалась ночным поездом, а до того бежала десять километров до станции по полю в кромешной тьме, мерзкий ты флик! И если ты сейчас же не приедешь и не уладишь с ней все дела…
Перрен бросил трубку. Примчавшись через полчаса на Сен-Пьер, он сразу подскочил к Хельге, бледной, заплаканной, с жуткими потёками под глазами, схватил её за руку и потащил к машине.
— Что? Куда? — бормотала та на ходу. — Куда это вы меня?
— К себе, — отрезал Перрен, заводя мотор. — Как ты и хотела.
— А… а… — начала было Хельга и осеклась.
Ехали они молча. В голове Перрена, впрочем, гремел отчаянный спор дюжины голосов, галдящих каждый своё. Громче всех был визгливый голос, похожий на старуху Жоржину: «Нельзя, нельзя, нельзя, нельзя!»
— Нельзя, — бормотал Перрен, подруливая к дому. — А, собственно, почему?
На пороге своей квартиры он повернулся к Хельге:
— Думала, прогоню, да?
— Да…
— Не боишься?
— Не знаю…
«Почему нельзя?» — азартно вопрошал голос у него в голове. — «А вдруг можно?»
«Вот она какая», — думал комиссар, разглядывая в упор очумевшую Хельгу. Тоненькая, совсем девчонка, голые руки в веснушках, и на ключицах тоже немного есть, и ниже, платье-то открытое, видна и ложбинка, и верх грудей, ныряющих в зелёный шёлк...
«Интересно, а какие они у неё? Там, под шёлком?»
Огюст медленно обнял девушку, прижал к себе и прильнул губами к её трепещущему, слегка распахнутому рту.
Вздохнув, Хельга робко, а затем всё смелее и смелее стала отвечать на его поцелуй, закинув ему на шею свои тонкие руки и плотно прижимаясь к его телу.
С трудом дотянувшись до двери, Огюст закрыл её и …
***
Неделей спустя комиссар, взяв отпуск, отправился с молодой женой в свадебное путешествие по Нормандии.
Они ехали по летним полям и болтали обо всём на свете. Хельга истосковалась по собеседнику и сумбурно вываливала Перрену всю свою неказистую жизнь в пансионе, полную девчачьих обид, а тот млел от её доверия и от того, что в любой момент можно остановиться на обочине и…
— Стой! — вдруг крикнула она.
Перрен уже и сам тормозил: дорогу перегородили две машины, встав поперёк.
Он слишком поздно сообразил, в чём дело. Хотя тут ни развернуться, ни съехать: по обочинам кюветы, за ними бугристые поля. Надо было хотя бы задний, кривился Перрен, вылезая наружу.
Его поджидали три одинаковых рожи.
— Ну, флик, — произнесла первая, — узнал?
— Как не узнать, — спокойно кивнул Перрен. — Эжен, Анри и Поль-Жан.
— Жан-Поль
 
— Тысяча извинений, мсье Гюсто. Никак не запомню.
— Извиняться на том свете перед сатаной будешь. Руки вверх!
— Давайте так, ребятки, — послушно поднял руки комиссар. — Вот вам я, берите меня и делайте, что хотите. А девушку не троньте. Она такая же, как вы, сирота, за душой ноль…
— Сирота сироте рознь, — ухмыльнулся Эжен.
— Особенно такая малышка, — поддакнул Анри.
— Может, нам в кайф будет зырить, как ты корчишься, пока мы её разложим на троих, — сплюнул Жан-Поль.
Все они были вооружены. Если бы только Хельга умела водить, тоскливо думал Перрен, соображая, что и за сколько секунд он успеет. Если бы только…
— Вы, — грянул неузнаваемый, хоть и знакомый голос. — А ну прочь отсюда!
— Ого-о, — братцы переглянулись и заржали. — Дело пахнет жареным. — А ну-ка…
В Перрена и в Хельгу уткнулись три ствола. Огюст кричал Хельге что-то, надрывая горло, — он не помнил, что именно, потому что дальше начался ад. Самый настоящий ад с бушующим пламенем, в котором корячились орущие силуэты, выплясывая на дороге свою пляску смерти. Пламя извергалось где-то рядом, совсем рядом с Перреном, и не было видно, где именно, потому что слепило и обжигало, но он все-таки разглядел раскаленную докрасна фигуру и руки, из которых струились огненные смерчи. Фигура была женской и обнажённой.
Грянул взрыв, за ним другой. Перрена отбросило назад, он ударился головой о бампер и отключился, но тут же пришел в себя, — так ему показалось, — и, сидя на земле, крутил головой, пытаясь понять, что же, чёрт возьми, здесь происходит.
Пламени больше не было — во всяком случае, рядом. На дороге валялись три обугленных тела. Чуть дальше догорали остовы двух машин. Повернувшись левее — это оказалось не так-то и легко, — Перрен увидел Хельгу, совершенно голую и перемазанную пеплом. Она застыла статуей, опустив голову. Рыжие её волосы развевались по ветру, ни капли не пострадав от огня, ожогов на теле тоже было не видать.
— А-а-а! — вдруг крикнул Перрен. Хельга вздрогнула и повернулась к нему. — А-а-а, — орал он, но не от боли, а оттого, что наконец всё понял.
Хоть в это и невозможно было поверить.
— Патрисия не ошиблась, — прохрипел он охрипшими от крика связками, ковыляя к Хельге и обнимая её, горячую, как песок в пустыне. Потрясенная Хельга почти не реагировала. — Старуха Жоржина и правда отравила твоих родителей. А ты это видела, да? Хотела сжечь её, устроила пожар, сожгла дом и всю одежду на себе, как и сейчас. Вот как всё на самом деле было. Старуха права: ты действительно ведьма. Ты просто-напросто ведьма огня. Оказывается, они все-таки бывают. И, — сказал Перрен, целуя Хельгу, понемногу оживающую под его руками, — я не могу передать тебе, как я этому рад…