Ведьма огня

ведьма, ведьма, ведьма, ведьма!..
Хельга швырнула в нее деревянной статуэткой Мадонны, не попала и выбежала вон.
***
— Почему-то я знал, что найду вас здесь, — говорил ей Перрен на берегу местного пруда. — За что это вас так невзлюбила старая карга?
Хельга молчала, уставившись на камыши. Даже её мрачностью комиссару хотелось любоваться.
— И почему она называет вас ведьмой? — продолжал тот, подходя ближе.
Темнело. Медные волосы Хельги горели в вечернем сумраке, как раскалённые.
— Потому что! — вдруг выкрикнула она. — Меня все так называют! Меня все невзлюбили!
— Вы преувеличиваете, — подмигнул комиссар. — Впрочем, это ведь должно быть лестно для вас.
— Как это? — Хельга резко повернулась к нему.
— Не любить такую красавицу, как вы, можно только из зависти. Умным людям это льстит, — говорил Перрен. — Зависть — лучшее подтверждение их достоинств.
— Кто красавица? Я? — опешила Хельга. — Вы смеетесь, да?.. Или сами пытаетесь подольститься, чтобы... чтобы выудить из меня побольше сведений!
— Одно другому не мешает, — снова подмигнул комиссар. — Больше всего сведений можно выудить, если говорить человеку правду. Людям редко говорят правду о том, как они хороши... Но я действительно хотел бы заручиться вашей помощью, мадемуазель. Вам нет нужды бояться меня: у вас безусловное алиби. Видите ли, — он встал рядом, соблюдая дистанцию, — видите ли, очевидно, что это убийство — продолжение некой давней мрачной истории, которая разыгралась когда-то в этих краях. И вот старые черти вновь поднимают свои рога. Я ничего не знаю, а от местных не добьешься ни слова: деревня умеет хранить свои тайны. Не поможете ли вы мне? — испытывающие уставился на неё Перрен.
Хельга молчала, отвернувшись. Холмики ее грудей, натянувшие ткань тесного платья, вздымались неравномерно, словно дышали в такт морзянке.
И, когда уже комиссар хотел сказать что-то еще, она начала:
— Когда мне было три года, наш дом сгорел, а родители погибли. Это очень странная история, я не верю в неё, в то, как её рассказывают, потому что якобы Жоржина Кунде полезла в огонь меня спасать. И якобы благодаря ей я вообще жива. Но я не верю в это, потому что это полный бред. Я не помню ничего, что и как там было, я и родителей не помню, но я ей не верю. Почему она тогда ненавидит меня, почему рассказывает, что это я подожгла дом и вышла из огня голая, вся в пепле перемазанная, одежда сгорела, а я цела, огонь не тронул меня, потому что якобы ведьминская сила? Я пробовала потом себя жечь, проверяла. Вон какие ожоги, — Хельга закатала рукав. — Почему она говорит, что моя мать ведьма? Зачем ей спасать ведьму? А знаете, что я думаю? — холмики развернулись к комиссару. — По-моему, она сама там всё и подожгла. Наш дом, имею в виду. Тогда всё сходится. Это Жоржина убила моих родителей и хотела убить меня, но я как-то выбралась или не знаю, не помню, а она сама в итоге и обгорела! Видали её рожу? И сестрицу свою тоже могла прикончить, хоть я и понятия не имею, за что. А какие такие письма были от Жоржины к вам в Париж? — распахнулись на Перрена янтарные глаза. — Эээ... ну да, я помню. Тайна следствия, — холмики снова натянули ткань. Это выглядело почти неприлично, хоть и всё было закрыто до самой шеи. — Она... она писала вам, что её хотят убить, да? И потом её таки убили, и вы приехали из самого Парижа, да? Да? А вы там самый главный флик?
 
Перрен внимательно смотрел на неё, взбудораженную, вытягивающую шею от любопытства.
— Почти, — осторожно улыбнулся он. — Ваша версия была бы убедительна, но увы, — Перрен развел руками, — у Жоржины Кунде алиби, как и у ваших приёмных родителей, да и почти у всех. Во время убийства она была в церкви. Многие видели, как она входила и выходила. Патрисию убили как раз, когда Жоржина была на исповеди... Уже стемнело, — он оглянулся. — Пора мне проводить вас домой, мадемуазель. Иначе мы рискуем сослепу вступить в грязь и...
— Я не пойду домой! — Хельга отскочила.
— Как не пойдёте? А ночлег?
— Тут и заночую. Сейчас тепло.
— А потом? Завтра, послезавтра? Так же нельзя, — мягко убеждал Перрен. — С вами в доме будет полицейский. Он проследит, чтобы вас не обидели.
— Легавый? — хмыкнула Хельга. — В нашем доме? Папаша Килиан костьми ляжет, чтобы...
— Не ему решать. Пойдемте, — Перрен решительно зашагал к тусклым огням деревни.
Потоптавшись, Хельга неуверенно двинулась за ним.
***
— Я не допущу, чтобы в моем доме... — басил побагровевший толстяк.
— Сержант, арестуйте этого типа, — приказал Перрен. — Как минимум за сопротивление полиции, — пояснил он в ответ на надрывное «за что». — Как максимум — посмотрим. Вижу, вы взволнованы, — повернулся он к толстяку, который извивался в железной хватке сержанта. — Камера — прекрасное успокоительное. Это касается и женщин, мадам, — перебил он возмущенную тираду Эммы. — Хотя с вами я хотел бы побеседовать здесь, если вы не против. Конечно, если вы предпочитаете тюрьму...
— Я не знаю, — хныкала Эмма. — Я всё сделала для этой неблагодарной, всё! — кивала она на Хельгу, неподвижно сидящую за столом. — Мы с Килианом всё сделали! Отправили её в пансион, не бесплатный, между прочим...
— Где у неё не было даже обуви, — добавил Перрен. — Известно ли вам, мадам, какие наказания предусмотрены за несоблюдение обязанностей опекуна? Как она оказалась у вас?
— Её бедные родители погибли в пожаре. Слухи, между прочим, разные ходят, — понизила голос Эмма. Хельга шаркнула ногой под столом. — В любом случае она тогда была ещё дитя, хоть порода и сказывается. Бог шельму метит, знаете ли. Мы все силы приложили, чтобы...
— Как. Она. Оказалась. У вас? — бесстрастно повторил Перрен.
— Мой покойный муж был её дядей, — проскрипела Эмма, будто выпила уксус. — Братом её отца. Он стал опекуном Хельги после смерти её родителей. Мы поженились, когда она уже была с ним. Это маленькое создание сразу невзлюбило меня! Потом он скончался, упокой Господь его душу, и я...
— От чего умер ваш первый муж?
— Вы уже подозреваете, что я убила его, — слезливо упрекнула комиссара Эмма. — От язвы. Мой бедный Мишель умер от язвы, можете проверить. Только благодаря Килиану, которого вы ни за что ни про что упекли в каталажку, Хельга попала в пансион и получила полноценное образование. Думаете, ей бы дали его эти проходимцы?
Хельга вскочила и с топотом убежала на второй этаж.
— Кого вы назвали проходимцами, мадам? — спросил Перрен, проводив девушку взглядом.
 
— Её родителей, кого же еще. Сара приехала сюда, купила дом, — брезгливо тянула Эмма. — Ни дать ни взять приличная женщина. Ха! Потом подцепила где-то муженька под стать себе. Не было у нас этой рыжей породы! — вдруг выкрикнула она. — Не было! У нас пристойные люди. Я христианка, я не держу зла, но, скажу я вам, недаром Господь убрал их отсюда. Этот пожар — думаете, он случайно? Не прижиться томату в огурцах! Небеса дали ей шанс, но, видно... Куда вы?
Перрен поднимался на второй этаж.
— Послушайте, это же глупо, — уговаривал он, стоя рядом с Хельгой, плачущей на кровати. — Вы молодая красавица, у вас вся жизнь впереди, а ваша мачеха — стареющая злюка с лицом Горгоны. Кто из вас должен огорчаться?
Хельга не отвечала, но плакать стала потише. Перрен присел рядом.
— Я понимаю, — говорил он, осторожно поглаживая медную шевелюру, — прекрасно понимаю вас, но… Но. Все люди должны спать. Сейчас вы успокоитесь и приведете себя в порядок, а я скажу вам, что вы молодец, и пойду в местную гостиницу. Как вам такой план?
Хельга резко повернулась к Перрену.
— Почему вы добры ко мне? — спросила она. — Со мной все как с собакой паршивой. Почему вы такой?
— Все — это кто? — переспросил тот. — Деревенские кумушки? Девчонки и классные дамы из пансиона? Ты не замечаешь ничего закономерного в этой статистике, Хельга? Совершенно верно: среди твоих «всех» нет ни одного молодого человека. Мужчины в ней представлены либо священнослужителями, либо престарелыми деревенскими пнями вроде Килиана.
— Либо вами, — глухо пробормотала Хельга, вдруг прижавшись к комиссару.
— Либо приезжими фликами, да, — шутливо кивнул Перрен. Взгляд его, впрочем, был невесел. — Запомни, Хельга, две простых вещи. Первая: ты красива. Очень. Бабы завидуют тебе, да и все тут. Ты гадкий утенок, который давно стал прекрасным лебедем, но люди из зависти не признают этого.
— Вторая вещь: эти россказни про «ведьму», «породу» и прочее — та же зависть, зависть и враждебность к чужим. Твоя мать купила здесь дом впервые за две сотни лет. Какая наглость с её стороны! Неудивительно, что местные сожгли его вместе с ней. Я уверен в этом... хотя не хватает нескольких деталей. Кое-что не сходится. Эта проклятая деревенская круговая порука... Но утро вечера мудренее. Спокойной ночи, мадемуазель Тюрам. Увидимся завтра.
***
Наутро Хельгу разбудил звук, в деревне совсем непривычный — автомобильный клаксон. Подбежав к окну, она увидела машину Перрена и, просияв, едва не выскочила к нему в одной пижаме.
— Доброе утро, мадемуазель, — высунулся галантный Перрен из окна машины. — Я в Париж. Составите мне компанию?
— В... Париж? — захлебнулась Хельга. — Но...
— Сколько вам лет?
— В-в-ввосемнадцать...
— Тогда не должно быть никаких «но». Просто садитесь и всё. Ну же! — поторопил он, и Хельга, взвизгнув, прыгнула в машину. Из окон за ней наблюдали мрачные лица.
— Вы были в Париже? — спрашивал он, выруливая с узких деревенских улочек на шоссе. — Что? Нет?.. Столица мира в сорока километрах от вас, а вы ни разу не бывали там? Непостижимо! Предупреждаю сразу, — азартно приговаривал он, разгоняясь на пустой трассе, — экскурсию по городу провести не смогу. Некогда. У нас с вами одно важное дельце...
— Какое? — пискнула Хельга, опешившая от скорости и от всего. — И куда мы так гоним?
— Сколько лет вашему платью? Тысяча извинений за нескромный вопрос, — щурился Перрен. — Ответив на него, вы сразу же поймёте, о каком таком дельце я толкую. Есть у меня одна приятельница на площади Сен-Пьер, мадам Фарман, женщина отменного вкуса. Уверен, она обрадуется вам как подарку. А гоню я, во-первых, чтобы вас к ней поскорее доставить, а во-вторых, чтобы не встретиться с братцами Гюсто.
— Кто это?
— Бандиты, которых я когда-то посадил. Недавно они вышли на свободу, и теперь я немного опасаюсь, эээ, случайных встреч.
— А разве у вас нет с собой пушки?
— Как не быть? Есть. Но, как говорится, на пушку надейся, а сам не плошай...
***
— О небо, какая милашка. Где ты её откопал, Огюст? — ворковала мадам Фарман, порхая вокруг обалдевшей Хельги. — Это же чудо какое-то!
— Где откопал — там больше нет, — отшутился Перрен, любуясь обеими. — Ты знаешь, что делать, Лулу. Забирай её до обеда. Бюджет любой, даже если мне придется продать машину.
— Пойдемте,