Ведьма огня

милочка, — влекла та Хельгу в таинственную глубь ателье. — Немного завидую вам...
— Да-а-а, — тянул Перрен спустя три часа, глядя на живую картину, сверкавшую всем сразу: украшениями, веснушками, модно уложенными волосами, блестками на зелёном платье, открывающем плечи и грудь, глазами, накрашенными так, что их янтарный огонь усилился, не изменив своего оттенка. В них по-прежнему светилась отчаянная юность, ставшая, может, острее и насыщенней. — Да-а-а. Мадам Фарман, вы обманули меня. Я вам вручил этот полевой самородок, это дитя солнца и ветра, а кого вы вернули мне? Светскую львицу, королеву обложек, законодательницу мод?
— Да, я обманула тебя, Оги, — ворковала довольная Фарман, — ибо не возьму с тебя ни сантима. Будешь должен мне, — повысила она голос, пресекая возражения, — а я получу двойное удовольствие: и от Хельги, и от твоего долга. Видите, милочка, какие мы тут взяточники в этом продажном Париже? — повернулась она к преображенной девушке, которая и впрямь застыла как картина. — Продажные легавые, которыми помыкают модистки с Сен-Пьер. И это только часть горькой правды, которую вам предстоит узнать о столице мира. Надеюсь, я уже слегка растлила твой цветок полей, — подмигнула она Перрену. — А теперь вон с глаз моих! У вас есть дела более важные, чем слушать мою болтовню. Например, покорять Париж.
— Как думаете, что сейчас произойдет? — говорил Перрен, галантно выводя Хельгу под ручку. — Не знаете? Я расскажу вам. Сейчас некая Хельга Тюрам, известная также как рыжее чудо, пройдет по Монмартру в обществе малосимпатичного седеющего флика, и... и... — тянул Перрен, раскрывая двери. — И... вуаля! — он раскинул руки. — Все смотрят на вас. Вы видите? Вы видите? — шептал он, волоча одеревеневшую Хельгу по рю Шарль Нодье. — Имеющий глаза да увидит! Мужчины смотрят на вас с восхищением, женщины со злобой, а почему? А? Именно поэтому! Привыкайте, Хельга, — приговаривал он, нарезая вокруг неё возбужденные круги. — Это в вашей дыре вы были ведьминым отродьем, а здесь вы красавица, о которой мечтает всякий, кто вас видит. Ваше счастье, что с вами я, иначе вас сожрали бы на месте. Привыкайте к своей красоте, Хельга, — он взял её за руку. — Это нелегко, но надо же с чего-то начинать.
 
— Почему вы снова говорите мне «вы»? — спросила она.
— Ну... эээ... — растерялся Перрен.
— Вчера уже было «ты»... Но мне нравится. Вы первый, кто выкает мне. Я... — она тоже осеклась.
Вокруг плыли бесчисленные прохожие, бессовестно пялясь на них — Монмартр не отличался чопорностью нравов. Перрен с Хельгой стояли друг напротив друга.
Оба не знали, что сказать, но их лица неумолимо сближались. Глаза Хельги прожигали Перрена до костей, и тот скосил взгляд в сторону.
И вдруг отпрыгнул, как кузнечик.
— Чёрт, — шептал он, глядя в одну точку. — Тысяча чертей. Десять тысяч...
Недоумевающая Хельга обернулась. На разогретых солнцем ступенях церкви дремал пожилой священник, выронив свои четки.
— Миллион чертей и одна ведьма, — не унимался Перрен. — Бегом! — он снова схватил Хельгу за руку и поволок обратно. — Бегом, слышишь? Может, мы еще успеем.
— Куда? — пищала та на бегу.
— К вечерне. Влезай, — толкнул он её к машине. — Да быстрее же! А ну-ка, — он ударил по клаксону. Хельга закрыла уши. — Откуда тут взялись все эти людишки?! Полиция! Р-разойдись! — орал он в окно и ехал, буквально раздвигая бампером возмущенные парочки.
— Куда вы опять так гоните? — робко подала голос Хельга, когда они уже неслись по Вожерар. — Снова братцы? И зачем нам к вечерне?
— Да, — приговаривал Перрен, вдавив педаль до упора, — да, снова братцы, но и не только. А к вечерне нам затем, что я, кажется, знаю. Знаю, кто и как убил Патрисию Кунде. И твоих родителей, — добавил он, выворачивая руль. Хельга ахнула:
— Роди-ителей?
— Да, Хельга, — чеканил комиссар. — Как я и говорил, старые черти поднимают свои рога. Нам нужно к вечерне, чтобы убедиться в одной детали. Правда, у меня нет доказательств, и вряд ли, — он хмыкнул, — вряд ли они появятся, но ничего. Что-нибудь придумаем. Что-нибудь придумаем...
Наконец они влетели обратно в деревню. — Жди меня здесь! — приказал он Хельге, припарковавшись у деревенской церкви Сен Жозеф. Оттуда доносились звуки органа: вечерня уже началась.
Хельга вздохнула и послушно вытянулась в кресле. Она бы и не решилась показаться здесь в таком виде. Чего доброго, порвут платье, вымажут ей лицо... Её глаза наткнулись на зеркало заднего вида. Оно пришлось как нельзя кстати, и Хельга погрузилась в недоверчивое изучение новой себя, гримасничая и щупая декольте — не сползает ли вниз.
Опомнилась она только, когда в машину с шумом влез комиссар:
— Так я и думал! — воскликнул он, впиваясь в руль. — Как по-твоему, где я был?
— В церкви? — неуверенно спросила Хельга.
— Вот именно! — поднял тот палец. — Чёрт, в чём это я измазал свой любимый пиджак? Какая-то пыльца... наверно, с тех чёртовых цветов, которые растут на том чёртовом церковном дворе... Вот именно! Ты видела, как я зашел в церковь и вышел из церкви, и ты думаешь, что я был в церкви. И все это видели. Хоть и все наверняка знают, что на самом деле...
— А что самом деле? — ахнула Хельга.
— Минутку терпения. Сейчас мы соберем этих паршивцев — и...
***
— У меня есть особые причины, — чеканил Перрен в полной тишине, — снова созвать вас всех. Они не связаны с поиском убийцы, потому что убийца уже найден. Я знаю, кто убил Патрисию Кунде и, — он сделал паузу, оглядев комнату, — Антуана и Сару Тюрам. Это один и тот же человек.
На него уставилась две дюжины хмурых глаз.
— Но эта история имеет для меня особую мораль, которую я, представитель государства, хотел бы вам прочитать. Она касается вас всех. Наказание понесет только один, но выводы сделает, я надеюсь, каждый. Итак...
Перрен неторопливо поправил лацканы пиджака.
— Да не тяните уже! — крикнул женский голос. — Хотите, чтобы мы сдохли тут от... от...
— От любопытства? — ехидно поклонился Перрен. — Слушаюсь, мадам.
Итак, эта история была продолжением истории более давней и более мрачной. В деревушке, где каждая семья знает друг друга, селится молодая рыжеволосая женщина из Нормандии. Вскоре она находит себе мужа — опять же не из деревенских. У них рождается дочь. Чужаков никто не любит, — мрачно ухмылялся Перрен, — а если они еще и рыжие... Что было дальше, вы все знаете. О, вы знаете гораздо больше, чем говорите! А что было потом, знаю только я. Месяц назад к нам в отдел пришло первое письмо со штемпелем этой деревни. Минутку внимания, медам-месье.
Перрен добыл из внутреннего кармана сложенные вдвое листки, прокашлялся и встал в позу:
— Уважаемая полиция! — продекламировал он. — Обратите внимание на Жоржину Кунде, потому что она убила двух человек, Антуана и Сару Тюрам. Это было пятнадцать лет назад. Я видела, как она их отравила и они сгорели в огне. Могу подтвердить это под присягой. Прошу извинить, что не называю свое имя, потому что боюсь.
Комната зашумела, и он повысил голос:
— Таких писем нам пришло три. В последнем говорится, — он перебрал листки: — «Уважаемая полиция, по-моему, Жоржина Кунде подозревает меня и тоже хочет убить». Автор этих писем, — он оглядел собравшихся, — никто иная как Патрисия Кунде.
— Вы что, — закаркал знакомый голос, — с ума сошли? Даже если это в самом деле писала моя бедная сестра, почему нужно верить её фантазиям? Я...
— Все было продумано, — перебил её комиссар, — до мелочей. Отдаю вам должное: вы — преступник незаурядный, мадемуазель Кунде. Убийство было спланировано так, чтобы подозрение пало на Хельгу Тюрам, которая должна была приехать утренним автобусом. О чём вам любезно сообщили, конечно же, её опекуны. Соседи должны выручать друг друга!
— Я была на исповеди! — завизжала Жоржина. — Сколько раз вам повторять, дубовая вы башка!
— Верно, — кивнул Перрен. — Только и я побывал там. Стражи порядка, знаете ли, тоже не лишены благочестия. Все видели, как я вошел в церковь, а затем и в исповедальню. «Благословите, святой отец, — сказал я, как и положено, — ибо я согрешил». Но ответа не получил. Знаете, почему?
— Почему? — пискнул голос Хельги. На неё метнулся шквал разгневанных взглядов, и она спряталась за шторой.
— Святой отец стар и, как многие люди преклонных лет, любит поспать, — ухмылялся комиссар. — Ваши скучные грехи — прекрасное снотворное. Заглянув в его кабинку — что для простого смертного грех, знаете ли, для полицейского должностная обязанность, — я обнаружил его спящим. И это не единственная моя находка в исповедальне, — растянул Перрен губы в усмешке. — Кто подскажет мне, какова была вторая?
Никто не спешил с версиями, и он продолжал:
— В кабинке для мирян я обнаружил дыру, ведущую за алтарь. О да, вход туда строго воспрещен, и тот, кто попадает оттуда к двери, выводящей в церковный двор, совершает немалый грех, если он, конечно, не полицейский. Немалый грех, да, — но все же смехотворный в сравнении с убийством. Тех десяти минут, которые вы провели в исповедальне, мадемуазель Кунде, вам с лихвой хватило, чтобы выскочить этим греховным путем через церковный двор, прибежать к себе домой, убить родную сестру, вернуться и на глазах у всех соседей выйти из церкви. Комар носа не подточит, а? Даже если кто-то заподозрил вас, — он обвел взглядом комнату. — Или даже если вас все заподозрили… Соседи ведь должны помогать друг другу? Ничто не объединяет так, как общий враг. Но вам не повезло. Бог, который все-таки есть, как видно из этой истории, вмешался в неё и сломал утренний автобус. Хельга приехала дневным и испортила ваш план. Почему вы так возненавидели её? Почему вы все возненавидели бедную девочку и её мать? — спросил Перрен, глядя на красные лица.
— Очень смешно! — расхохоталась Жоржина. — Вот только доказательства, комиссар? Где они, дубовая твоя башка? Где? Нету их!
— Не могли бы вы принести платье, в котором были в день убийства? — с ядовитой галантностью попросил её Перрен.
— Я отдала его прачке, — ответила старуха, поджав губы. — Я не держу в доме…
— Прачка принимает бельё в стирку по средам и пятницам, — улыбался ей Перрен. — Сегодня вторник. Сейчас сержант заберёт ваше платье, чтобы мы все смогли полюбоваться на это, — он показал жёлтое пятно на пиджаке. — Пыльца! Эти проклятые цветы, благослови их Господь, растут только на церковном дворе. Больше их нет во всей деревне.
Он улыбался все шире. Уродливое лицо Жоржины, покрытое шрамами от ожогов, перекосилось и стало ещё уродливей.
— Я не жалею! – вдруг крикнула она. — Арестуйте меня, казните меня, но я жалею только об одном: что эта тварь, — она плюнула в сторону Хельги, — будет коптить небо! Эта ведьма, это рыжее отродье! Чтоб ты сгорела дотла, как горела твоя ведьма-мать, корчась в языках пламени! — орала старуха, извиваясь в руках полицейских. — И сейчас горит в аду, и ты будешь