Месть красавицы Амар

Я возвращаюсь, каждый раз домой, к берегам, где прошли мои годы детства и юности. Конечно, это уже далеко во времени, но сердце моё там – на берегу Байкала. Почти до восемнадцати лет жил я в Усть- Баргузине. Вот уже сорок лет я не живу дома: армия, учёба, дипломное распределение после учёбы… Обстоятельства сложились так, что мне пришлось проживать в других городах нашей России. Сил моих хватало находиться вдалеке от дома родителей, родственников, нашего Байкала – до отпуска. Какими бы ни были заманчивыми путёвки в дома отдыха, позже – в невиданные страны, я ехал домой. Моя душа тосковала без родных берегов, без, отчего дома. Каждый раз подъезжая к родному поселку, я слушал, как от волнения билось моё сердце. Ком подкатывал к горлу, а глаза были готовы пустить слезу… «Отчего?» – спрашивал я себя и не мог найти объяснения. «Скучал!» – объяснял я себе: разлука тянулась, как тяжёлая болезнь, которую каждый раз приходилось излечивать поездками домой. Но это хроническое страдание – ностальгия по родине.

Приехав домой и отдохнув после долгой дороги, я шёл на берег реки Баргузин к парому. Здесь было самое оживлённое место всей округи. Сюда спешат машины и люди, чтобы до наступления ночи переправиться на другой берег. Река Баргузин рассекает Баргузинский тракт. Дорога вьётся асфальтовой лентой, соединяя деревни и посёлки в Баргузинской долине.

Здесь у парома столько было событий! Отсюда уходили на фронт мои дяди, здесь семьи прощались навсегда с сыновьями. Проводы в Советскую Армию в наше время тоже происходили здесь же. Автозак с осужденными перед дальней дорогой останавливался тоже тут. Отсюда мы пацанами переправлялись на пароме на ту сторону реки на озеро Бармашово купаться или рыбачить.

Тихо плещется вода… Маленькие волны, гонимые с Байкала ветром, ударяются о сваи паромного пирса. Звук их сливается в неумолкаемый говор живого организма реки. Голубая лента её жива, она дышит своей особой сыростью, холодком, всплеском волн и плавящейся рыбой. Вот так, из века в век, несёт река Баргузин свои воды Байкалу…

Здесь в самом устье река медленная и спокойная, как будто торжественно входит в парадную дверь к царю-батюшке Байкалу. Её встречают в Лопатках волны. Лопатками называют горловину, место, где воды реки встречаются с озёрной водой. Здесь волны большие, крутые, морские, что отправляет ей навстречу батюшка Байкал. «Здравствуй, дочь моя!» – говорит он ей и обнимает своё дитя. А ветер и рад: закружит на волне белую пену, подымет её ещё выше, танцуют волны, своими вершинами поднимаются всё выше, оглашая округу всплеском. Это надо видеть и помнить. Воды реки светлеют от царского приема отца Байкала, растворяются в его огромных владеньях.

Сегодня ветрено. Ветер два дня не унимался. Гнал с Байкала вдоль реки волны-беляки, нагло поднимал подолы у девушек, которые на причале дожидались парома с той стороны. Срывал головные уборы у мужиков, показывая свою силу, внезапность, хулиганя. Маленький кораблик на той стороне стал отделяться от парома, он натянул трос; забурлил белым гейзером, поднимая снопом воды под своей маленькой кормой – паром тронулся. Вот, наконец, он возвращается. Осталось людям ещё немного постоять на озорном ветру.

Маленький кораблик уже близко. На носу у него закреплена автомобильная покрышка, по бортам – деревянный брус, на носу написано большими буквами «Ямал». И вправду он маленький… Когда-то он был покрашен в сиреневый цвет, но теперь весь верх его стал чёрным от копоти солярки. Маленькая мачта с зелёным стеклом фонаря и с красным вымпелом, тоже закоптилась. Вот рабочая лошадка: всё трудится и трудится кораблик!

Опытный рулевой-моторист Борис Минеевич Вульфович мягко, бортом, подводит паром к пирсу, где двое паромных матросов набрасывают швартовы (канат) на «быков», травят и тормозят пробег парома. Кораблик сбоку подталкивает паром носом вплотную к пирсу, ювелирно ставит точку в процедуре причаливания. Звучит сирена. Паром причален и закреплён, можно автомобилям и людям сходить на берег.

Вместимость парома – восемь грузовых машин, а легковых ещё больше. Пассажиров никто не считает. Покупай билет за 5 копеек и катайся!

Для защиты от ветра для людей на пароме есть железный крытый салон, где закреплены деревянные клубные кресла. Как там удобно и тепло, когда ты спасаешься, от ветра – я помню… На втором этаже – паромная рубка. Туда путь открыт только избранным. Спасибо тёте Гуте и её мужу дяде Ване Башарову, которые во времена моего детства работали на пароме, их уже давно нет. Царствие им Небесное, хорошие люди были, при них мы в рубке катались на пароме бесплатно.

С левой стороны причала в пятидесяти метрах – пирсы для кораблей и лодок. С правой стороны тоже пирсы и причалы, есть даже заправочная станция. Наш левый берег весь промышленный до того самого места, где в реку Баргузин впадает небольшая, но быстрая речушка Шанталык.

А на той стороне реки всё зелено. Болотистый правый берег утопает в травах, камышах до самого далёкого тёмно-синего леса. Повсюду блестят, отражая лучи солнца, маленькие лужицы-озерки. Дикие утки большими стаями то поднимаются, то опускаются на эти озёра, чуть не сбивая в полёте чаек и кайр, свистят своими крыльями; пугают задремавших цапель, неподвижно стоящих на одной ноге и караулящих в озёрной воде добычу. А высоко-высоко в синем небе, почти у самых перистых облаков парят орлы. Чёрные бесстрашные птицы зорко наблюдают с высоты, высматривая свои жертвы.

За лесом нет горизонта, в синей дымке, уходящих вдаль хребтов с белыми шапками на вершинах видны гольцы – высокие горы, скалы, покрытые стлаником, у подножья их – кедрач. Горы каменной стеной тянутся до самого мыса Нижнее изголовье – это всё полуостров Святой нос, который отделяет Баргузинский залив от Чивыркуйского залива.

Как хорошо, что пока не задул ветер Нижняя Ангара, а трое суток дул другой ветер Сарма, чередуясь с ветром Култуком, что с противоположной  стороны нашего берега. А если задует в середине лета Нижняя Ангара, – надевай шубу! Этот ветер мчится с речки Нижняя Ангара через ледники, через снега, что лежат на вершине гольцов и ещё не успели растаять. Оттуда ветер приносит холод, ёжатся мужики и бабы на пароме, ворчат приезжие гости: «Как это так – в середине лета зима?» Смеются местные: «У нас не запотеешь сильно! Наш посёлок приравнен к Крайнему Северу».

Семь утра по местному, а всё уже в движении… Работает паром, мчатся по Баргузинскому тракту машины, идут на паром люди, пассажирские автобусы разъезжаются в разные стороны. Открылось тут же с левой стороны парома кафе, там проезжающие завтракают, пьют горячий чай с молоком и жуют бурятской кухни деликатес – «позы» или «бузы», а где-то их зовут – «манты». Этому кафе наши рыбаки дали название «Бабьи слёзы», а местная милиция называла его в сводках кафе «Гайка». Названия у него не было, на вывеске было написано «Рыбкооп столовая» и всё… Сразу за кафе, где рабочий выход через заднюю дверь, совсем рядом находится наш самый любимый и родной причал, он называется «Колхозный пирс». Напротив тут же через дорогу – контора рыболовецкого колхоза «Байкалец».

Как много видел этот причал людей, кораблей, лодок, рыбы! В военные годы и после войны, когда начали строить БАМ, он многое повидал. Весною, когда в Байкале ещё плескались льдины, мы, пацаны, купались тут в речке. Разводили жаркий костёр, жарили рыбу, встречали рыбацкие лодки и катера. Смотрели на пьяные драки рыбаков, бегали в одних трусах в кафе, где работала моя тётя Галя, покупали в старую кастрюлю несколько порций гречневой каши, которая стоила 4 копейки, хлеб в кафе был бесплатный; тут же съедали всей пацанской «бригадой» и просили у тёти ещё добавки. Мы знали все корабли, хотя их было так много, особенно леспромхозовских, которые таскали «сигары» связанного леса в Байкал на большой пароход… Где это всё? Всё это кануло в бездну времени, одна река и пирс – с той поры…

Я решил подойти к причалу моего детства. Обходя кафе, увидел открытую дверь в подсобное помещение. Давно знал, что здесь работники принимают груз, топят печь, вносят через неё дрова, да и скупают рыбу у рыбаков. Сейчас из этой двери женский голос бранил перевернутые большие рыбацкие лодки, что лежали у самой воды:

–… бичи, надоели, ходят, побираются, «дайте что-нибудь покушать!», а сами каждый божий день пьяные. На водку находят, на спирт, а кушать, закурить – дайте! Вчера мамой клялись: дров наколем, сухих дров принесем: забор где-то разобрать хотели… Обманули, напились, а харчи заранее забрали. Пришла в пять утра, а дров нет, конь тут даже не валялся, ну и мужики пошли… а если завтра война, всё за водку и спирт продадите…. Как мне людей кормить? Чай холодный, поз не наварила!

Я стоял в стороне и слушал, оказавшись случайно свидетелем какой-то перепалки. Женщина средних лет, розовощекая, в белом поварском чепце, в белом халате, она даже не видела меня, я стоял сбоку у открытых дверей подсобки. Перекидывая поленья, подбирая щепу, она всё время обращалась в сторону перевернутых лодок-байкалок, которых местные рыбаки, очевидно, приготовили для просмолки бортов и днища.

– Козлы! – она выругалась, вошла и закрыла на засов двери подсобки.

После того, как она хлопнула толстой, обитой железом дверью, наступила тишина… Минуты через две я услышал хихиканье, чьи-то голоса, матерки. Я стал прислушиваться и каждый раз делал шаг в ту сторону, откуда доносились голоса. Потом  подошёл вплотную к большой лодке, с которой был снят стационарный двигатель. Лодка лежала боком так, что крышей ей служило её же килевое основание, днище. Один  борт лодки упирался в песчаный берег реки, второй был закреплен на деревянных столбиках в пояс человеку. До меня отчетливо доносились голоса: там кто-то был…

– Теперь нам лафа кончилась… Катька – баба злая, не простит нам…. Я тебе, Пашка, говорил, не нужны нам эти макарининские дрова, даже на сигареты денег не дали, пейте спирт, да и только, а дров целую поленницу переколотили этому жиду…

– Бери своё деревянное ружьё, оболокайся в солдатский китель и айда на паром. Курить стрельнем! Весь день впереди, мир не без добрых людей… К вечеру Катьке дров наколем и забор тот принесём на дрова, что мы у сетевязалки видели. Если она нас кормить не будет, мы с тобой ноги протянем…

Я отошел к берегу речки, до лодки тут было метров десять, но всё ещё слышал, как два человека о чём-то шумно спорили.

Я смотрел на прозрачную чистую воду, на мальков, что рунцом плавали вдоль берега, на щучью подводную траву, которой в нашем детстве не было на этом месте, на вновь причаливающий паром и на чаек, что ныряли постоянно в воду. Я не слышал, как сзади подошёл человек.

– Дядя, дай, пожалуйста, закурить?