Он опустил свой бинокль, а в это время моторист Николай Демидов закричал с кормы:
– Зацепили! Сбавьте ход! Есть! Что-то поймали!
На наших глазах капроновый белый канат стал медленно напрягаться и растягиваться. Мы все, кроме рулевого, вцепились в канат, с трудом потянули его на себя. Нашими общими усилиями канат медленно стал выбираться из воды.
Мы все смотрели за корму, куда в тёмную глубину уходил канат. Всё меньше и меньше различался в воде неводной спуск, он уходил куда-то в невидимое. Создавалось впечатление, что мы поднимаемся над бездной не на корабле, а на самолёте. Моторист Николай заметил испуг в моих глазах и сказал:
– Привыкнешь.… Это эффект чистой воды. Канат просматривается на сорок-пятьдесят метров, и твой глаз связывает тёмную глубину и то место на корме, где ты стоишь. Под нами мощный слой воды, но она так прозрачна, что наше зрение её не замечает. А вот посмотри, что-то там далеко внизу во тьме показалось… Сети? Вижу! Сети! Верхние поплавки на тетиве. Поймали!
Мы, плавно перебирая руками и не давая ослабеть канату, метр за метром вытягивали из глубины пойманные сети. Вот уже первые снасти лежали на корме. Верёвка у сетей, на которой держатся поплавки, называется «верхняя тетива», а на противоположной – «нижняя тетива» – крепятся грузила. Мы тянули только две веревки, но полотна сетей между ними не было.
Капитан Пашка вначале повеселел, когда появились из глубины верхняя и нижняя верёвочные тетивы, а потом посмотрел на нас и спросил:
– А где же полотно, ребята, где сам ячейник?
Вместо полотна сетей мы поднимали на поверхность рваные, кое- где оставшиеся куски сетей, в них иногда попадался морской бармаш, головы объеденных омулей, глубинная рыбка голомянка... Сети были на дне, значит…
Кто-то из ребят сказал: – Смотрите, вон опять нерпа за нами следит!
На зелёно-голубых, освещённых солнцем волнах уже совсем недалеко, в метрах ста, на нас смотрела гладкая, усатая, с чёрным носом и большими выпуклыми глазами нерпа. Она лежала спиной на волне, подняв передние и задние ласты, её чёрная головка блестела от лучей солнца, похоже, она совсем не боялась нас.
Пашка-капитан кинулся к борту катера и закричал:
– Ты что наделала с моими сетями, шкодница? Двенадцать концов изуродовала, чем я людей кормить буду? Шесть концов вообще не мои, люди дали.
Он ещё что-то кричал в сторону нерпы, махал рукой, прицеливался в неё, схватив корабельную швабру. Нерпа, как будто, не обращала на него внимания. Вдруг Александр Овчинников крикнул:
– Держи, ребята, крепче тетиву – идёт что-то большое!
Кряхтя и матерясь на нерпу-шкодницу, мы всей командой тянули скрученные в один большой клубок сети. Это было всё сорванное с тетивы полотно ячейника.
– Я убью тебя! – кричал Пашка-капитан, – Ты съела всю рыбу и сети порвала! Я пристрелю тебя, шкодливая сука! Клянусь мамой, без карабина я не сунусь сюда, и ты получишь от меня пулю!
– Перестань, капитан! – сказал Николай Демидов, – Это мы вторглись в её воды: она у себя дома. Три дня шторм – конечно, и ей есть хочется. Вот только почему она не уходит от нас, что её держит?
Капитан стал разворачивать судно. Мёртвая зыбь уже была вдвое слабей. Всё говорило о том, что после трёхдневного шторма воды Байкала успокаиваются. Солнце сияло так ярко, что его лучи, падая на воду, делали её такой же золотой. Только вдали, ближе к мысу Изголовье полуострова Святой нос вода синела. В сизой дымке проглядывался далекий берег, было тихо и тепло. Кто-то воскликнул:
– Ребята, смотрите, нерпа за нами плывёт! Вот, нахалка, изуродовала сети, да ещё и пули просит?
Капитан совсем сбавил ход корабля.
– Братцы, давайте разберём этот комок сетей! Время ещё есть, на берегу нас вопросами замучают, да и не надо, чтобы посторонние видели.
Мы взялись распутывать на корме ячейник.
Если ваши сети посетила нерпа, то вам достанутся дыры, хвосты и головы объеденного омуля. В этих сетях было всё скручено, порвано, полотно было так жестоко изуродовано, что нам пришлось кусками вырезать ячейник. Клубок становился всё меньше, но крупный донный бармаш и останки омуля мешали нашей работе.
Я первым увидел среди этого клубка маленькую чёрную блестящую ласту и даже не успел удивиться находке.
– Ребята, – сказал я, – а тут какой-то зверёк!
Мы все собрались вокруг находки и стали быстрее разматывать руками эту часть клубка.
– Детёныш нерпы!
– Вон она, смотрите, ждёт его! Он дня два уже, как в воде плещется, мёртвый уже, совсем закоченел!
Об этом мы все догадались сразу…
В метрах пятидесяти, высунувшись на половину туловища, мать-нерпа высматривала своего детёныша в комке сетей на нашей корме. Она крутила своей чёрной блестящей головой, на которой большие выпуклые глаза выражали беспокойство и тревогу. Вот почему нерпа не отстает от нас: она ждёт своего маленького нерпёнка, который мёртв – запутался в Пашкиных сетях и, может быть, давно… Она рвала эту смертельную тетиву своим телом. Этот котёнок, подчиняясь инстинкту, плыл за матерью, он тоже хотел есть. Второй месяц этому малышу по возрасту: он уже поменял свою белую шубку на чёрный, отливающий холодным металлом, коротенький мех.
Нерпа-мать смотрела на нас…. Мне показалось, что она издавала звук. Или это скрипели паёлы нашего корабля? Мать-нерпа ничего не боялась и находилась уже в метрах тридцати от нас.
Наконец мы выпутали из омулевых сетей маленькое бездыханное тельце. Нерпа котится в марте - начале апреля: этому котёнку всего около двух месяцев. Далеко же нерпа-мать заплыла к нам в поисках рыбы! Потянулась к мысу Холодянки или за косяками омуля, что весной поднимаются с байкальских глубин. На Ушканьих островах лежбища нерпы – это в километрах ста от мыса Холодянки, где мы находились…
Маленькое блестящее тельце лежало на металлическом кирпичного цвета полу корабля, а над ним светило летнее солнце, колыхались зыбкие волны, и столько счастливых дней лета было у жизненной дали . Жаль, что не для этого нерпёнка…
Пашка-капитан заорал, обращаясь к матери-нерпе:
– Это всё ты! Ты виновата! И сети мои угробила! Вот я отдам тебе твоего детёныша по кускам, получи!
Никто не ожидал, что он поступит именно так…. Он вытащил из камбуза разделочную доску и топорик для рубки мяса, и прямо тут на корме у борта, где нерпа смотрела на своего детёныша, начал рубить нерпёнка. Он отсёк сначала крохотные ласты, может быть, чем-то похожие на человеческие руки. Мы отвернулись.
– Подавись, стерва непутевая! – кричал, бешено вытаращив глаза, капитан.
Он отрубил детенышу голову и бросил матери-нерпе в море. Кровь от обезглавленного тельца залила доску, пролилась на палубу. Капитан Пашка схватил разделочную доску с телом нерпёнка и выбросил за борт…
– Это тебе на сон грядущий, будешь знать, как ко мне в сети заплывать!
Мы увидели искажённое злобой лицо Пашки-капитана: он был явно не в себе. Моторист Николай Демидов выхватил у него топорик:
– Командир, успокойся, тут впору плакать, а ты?
Капитана увели в кубрик, где он ещё долго орал:
– Сети не ваши, вам всё равно, а я начальству пообещал, что рыба будет!
Мы поняли, что задание наловить рыбы ему дали начальники колхоза «Байкалец». Особенно инженер по рыбдобыче любил закидывать сети Пашкиной рукой.
– Смотрите, ребята, она не отстает от нас, надо прибавить ходу, – сказал Николай-моторист.
Нам всем было так противно на душе, и уже не радовало тёплое начало лета и красный закат над полуостровом Святой нос. Мы смотрели за корму, где время от времени появлялась чёрная точка – голова нерпы, но и она скоро исчезла в свинцовой темноте под вечерним небом в тучах, отражавшихся в водах Байкала.
Возвращались мы молча. Монотонно и ровно работал мощный дизель корабля, нос его разбивал чёрные от сумерек байкальские волны. Никто не пытался заговорить, каждый переживал по-своему. Наконец Пашка-капитан начал стучать в железную дверь кубрика, материться, орать, чтобы его выпустили:
– Я – капитан, и вы все подчиняетесь мне, мало ли, что психанул: я один перед начальством в ответе за сети!
Мы выпустили его…. Он остался один в рубке, взялся за штурвал, кому-то что-то доказывал, размахивая руками в пустоте, мы его не слушали, смотрели на приближающийся берег, на сигналы маяка, который уже в сумерках указывал вход в русло Баргузина. Через полчаса мы входили в лопатки. Волны улеглись. Небольшая мёртвая зыбь ещё ходила, разбегаясь с просторов Байкала. Проходя часть пути в устье, волна затихала, слабела и раскатывалась по водной глади. Река своим течением умиряла волну, словно говоря ей: «Всё, подружка, нагулялась, теперь отдохни у меня в гостях!»
Корабль «Жемчуг» прибывал с оглушительной сиреной на всю округу. Пашка-капитан умело пришвартовал судно левым бортом к колхозному пирсу, скомандовав моему другу матросу: «Подать, закрепить швартовы и трап!»
Это поход в море я назвал «экскурсией», она произвела сильное впечатление, оставшееся у меня на всю жизнь…. Я простился с командой и даже пожал Пашке-капитану руку, а он мне почему-то сказал тогда:
– Всё равно я её, Александр, выловлю и накажу! У тебя, случаем, сетей нет в долг на пару недель?
– Нет, – ответил я ему, – своих сетей у меня ещё нет, а отец мой работает на рыбозаводе, ему не до сетей. Мы рыбачим в основном на удочку, да и уезжаю я скоро.
– Спасибо, спасибо, – сказал угрюмо Пашка-капитан, – долг за нами не заржавеет, и мы рыбой разживёмся, послезавтра выйдем в рейс на неделю, может быть, чуть больше задержимся, потом будем рыбу ловить, так что твоя пайка рыбы – за нами, ты только помалкивай…
И вот опять я с моим другом Толиком Шрагерым на работе. Мы уже давно втянулись в тяжёлую работу, но с каждым днём она становилась нам противней. На улице +24, а в холодильнике – 24 С. Мы в валенках на резине, в тёплых штанах, свитерах и в толстых морских бушлатах, на голове – зимние шапки. В этой одежде надо грузить мёрзлые ящики, взвешивать на весах рыбу, загружать ящики на тележку по ассортименту, везти, толкая впереди себя эту тяжёлую телегу с рыбой, в цех разморозки. И это ещё не всё: к вечеру подойдут корабли и лодки с уловом, надо будет принять рыбу через весы.
[justify]Мы с Толиком мечтали, что когда наступит 28 июля, последний день нашей работы по договору, мы получим деньги, и в путь – поступать в институт. Мы уже