Он продолжил уже совсем грустно:
– Я всё удивляюсь, читая Библию: «Иисус шёл берегом моря. Увидел рыбаков, вытаскивающих сети. Он не закричал, не стрелял, не составлял протокол о нарушении, сразу предложил альтернативу: «И сказал рыбакам: «Я научу вас ловить души»…
Что мне делать у воды, когда мои дети кушать хотят? Далеко шагнул прогресс, но чувство голода осталось прежним. Кто бы об этом думал? Где у людей, пишущих законы, альтернатива для меня, для моей судьбы, для нашей байкальской жизни? Или как всегда: «жираф большой ему видней?»
– Да, – сказал я, – ты, Юрий, философ! Не зря говорили древние: «Если тебя любит жена – будешь счастлив, а если нет – станешь философом!»
Он закурил, ещё подумал и сказал:
– Мы уже хотели трассу перекрывать, чтобы на нас администрация Бурятии внимания обратила. Сход поселкового собрания избрал инициативную группу, писали президенту Бурятии, депутатам Государственной думы. Третий год – «а воз и ныне там».
У побережья нас живёт сто сорок пять тысяч человек и все без земли, без права даже на работу, умри – тебя за сто вёрст хоронить повезут.
На второй кровати из ящиков на грязном матрасе зашевелился спящий человек с деревянной винтовкой. Мы совсем забыли про него: увлеклись разговорами про жизнь.
– Да… – Юрка Ильин махнул рукой, – Пашка Фоминович! Из психбольницы выпущенный…
– Как Пашка Фоминович? Мне говорили, что он умер давно…
– Слухов полно было… После того, как он пострелял из карабина причудившуюся ему в воде бурятку-нерпу, экипаж катера «Жемчуг», на котором он капитанил, понял, что дела Пашки совсем плохи, скрутили и – в больницу. Пять лет его лечили где-то под Улан-Удэ, дали пенсию и привезли сюда в Устье в дом инвалидов. Мать у него к тому времени умерла. Жена сразу уехала в Хабаровск, как только узнала, что он таким и останется до конца своих дней. Пашкин дом заколочен – по Кировой улице, вы, наверно, знаете красивый большой дом. Сам Пашка у нас в дом престарелых теперь переведён, а там строго: не пить, не курить, не ходить, окна в решётках и на замке. Да и пенсию они забирают, а старикам оставляют копейки. Пашке это не нравится и на лето он уходит от них. Живёт, где придётся: у знакомых, родни, друзей. Правда, их уже не осталось. Они там, в старческом доме, даже одежду его прячут, да у нас солдатской формы полно… Воинская часть снялась – у берега Байкала стояла. Ракетчики небо охраняли, помните? Они контейнера с солдатской одеждой оставили в подарок местным жителям. А нам что, мужики разнюхали. Теперь все мы – солдаты, прапорщики и офицеры. Хотите, и в генерала вас приоденем? А что? Материал хороший, советский ещё, крепкий: носи – не сносишь…
– Спасибо, – сказал я ему, – пропьюсь или жизнь доведёт, буду иметь шанс приодеться.
Мне захотелось посмотреть на спящего человека, ведь я не видел Пашку-капитана много-много лет.
Я подошёл к постели, где на грязном матрасе лежал человек. Рука его лентой закинута над головой, как будто он танцевал танец, другой он сжимал своё деревянное оружие. Седые короткие волосы в полумраке белели, как первый выпавший снег: человек был очень смугл, а неузнаваемое лицо его было так страшно исчерчено морщинами, что невольно приходило сравнение с природными складками кожи у кошки породы сфинкс. Только всё такой же длинный и с горбинкой нос спящего человека подтвердил мне, что это – Пашка.
Я посмотрел на него ещё раз и отошёл. Будить не хотелось: мы с ним расстались в другой стране, когда он был ещё здоров, носил новую капитанскую синюю речную форму с золотыми галунами на рукавах.
Юрка Ильин, как бы читая мои мысли, сказал:
– Мы всё равно его не добудимся, он пьёт какие-то сонные таблетки, которые ему иногда приносит племянница, и он, когда выпьет одну таблетку, спит, как убитый. Тут на той неделе она звала его полежать в больнице в Улан-Удэ, а он не захотел. Сказал: «Нет!»
А память возвращала меня в те годы, когда всё ещё было впереди.
В тот год, когда мы получили аттестаты о среднем образовании, уже два года гремел на всю страну и звал к себе на великую стройку Байкало-Амурской магистрали наш Ленинский Комсомол. БАМ! «Слышишь, время гудит: БАМ! На просторах твоих: БАМ, и седая тайга покоряется нам» – слагали песни поэты и композиторы в то время. Жители нашего посёлка Усть-Баргузин, хотя прямо и не относились к стройке, но были включены в работу по перевозке и доставке грузов. У нас создавались склады, перевалочные базы, а самое главное – это ледовая дорога с Усть-Баргузина на палаточные городки Северобайкальск, Нижнеангарск, на Тынду и Уаян. Грузы перевозились на машинах по льду замёрзшего Байкала.
Повеселели глаза моих земляков: появились в жизни большие цели и надежды на хорошую работу. Заработки на БАМе были приличные: за три года по целевому счёту зарабатывалась машина «Жигули». Наш посёлок наводнился новой техникой: «Магирусы», «Автокраны КАТО» и прочее. Начали открываться бамовские магазины для снабжения работающих в трудных условиях строителей. Деликатесы стали у нас привычным товаром. Люди снимались с насиженных мест, переезжали семьями, группами или в одиночку туда, где кипела основная работа, туда, где начинался Северо-Муйский тоннель. В нашем посёлке на предприятиях стало не хватать рабочих рук: люди увольнялись, уезжали за лучшей жизнью.
После окончания школы мне оставалось полтора месяца до поступления в высшее учебное заведение, и нам предложили подзаработать денег на дорогу. Мы с другом Анатолием Шрагерым устроились грузчиками в морозильный цех Усть-Баргузинского рыбокомбината, конечно, с оговоркой, что временно.
Работа с мороженой рыбой в морозильной камере, где – 24 С, нам не очень нравилась, но 150 советских рублей в месяц давали силы выдержать это первое испытание в жизни.
Третий наш товарищ Александр Овчинников был принят матросом третьего класса на буксировочный катер «Жемчуг». Повезло, так повезло нашему другу! Мы все хотели бы плавать на корабле и ещё получать зарплату! Но наш друг сразу решил, что он никуда поступать не будет, а сразу пойдёт в армию, поэтому он и устраивался на постоянную работу.
Трудовые будни наши были почти боевыми. В первые дни после работы мы падали дома: так уставали грузить и развозить рыбу по цехам. Но через две недели тяжесть и боль в руках и спине после непродолжительного отдыха проходили, мы стали вечерами выходить на улицу: ходить на танцы в ДК, да ещё и повторять экзаменационные билеты. Родители наши говорили: «Вот и вы, детки, втянулись в физический труд, познайте это, «глаза боятся, а руки делают». Да ещё не забудьте, что учиться легче, чем всю жизнь ящики с рыбой таскать. А мы такому воспитательному процессу и не возражали, молчали в лучшем случае.
Как- то раз в выходной я взял удочку и пошёл на паром. Планов никаких у меня тогда не было. «Посижу просто с удочкой у воды: успокоюсь, соберусь с мыслями, – я это люблю». Придя на паром, я решил перейти на Колхозный причал, где у пирса стояли лодки, катера и корабль «Жемчуг». Светило солнце, шёл первый месяц долгожданного лета. Два прошедших дня дул сильный ветер с той стороны Байкала – сарма. Ещё недавно стояла солнечная безветренная погода. Рыбаки тянули невод на берегу Байкала, сетевые бригады выставили сети, надеясь на хороший улов, а ветер подул – никого не спросил…. Заходили по реке волны-беляки, в лопатках вообще трехметровые поднялись. Не выйти лодкам и некоторым катерам в море на просторы Байкала: сиди и жди, когда ветер утихомирится или хороший мощный верховий – баргузин с верховья реки собьёт волну, чтобы рыбакаи могли выйти в море к своим сетям. Осенью, бывает, по неделе гуляют ветры и штормы, но это осенью – оправданье!
И вот ветер стих. Заблестела под солнцем речка, тепло стало на любой завалинке. Только шум разбегающихся волн по приплеску песчаного берега напоминал о двухдневной стихии.
Из стоящих у причала судов навстречу ко мне вышел мой друг Саша Овчинников.
– Привет, привет, как дела, как работа? А я – матрос! Пошли, познакомлю с командой. Все наши, Устьенские, да ты их знаешь или встречался. Вот ветер стихнет, и в рейс в Северобайкальск. На этот раз не пиво, бананы, а взрывчатка для Северомуйского тоннеля. Килевая баржа «Чайка» загружена, представитель и шкипер на барже, а мы поведём её до конечного пункта. – поведал мне приятель.
– Молодец, Александр, что устроился на корабль работать: и повидаешь много, и интересная работа. Мне даже завидно. Так хочется наш Байкал увидеть: его берега, мысы, бухты, посёлки и сёла.
– И тебя бы точно взяли! Я же на постоянную работу нанимался, до армии… Похожу в рейсы, а кончится, будем корабль ремонтировать, а там весна – мне в армию.
Я сел с заветренной стороны, размотал свою удочку, наживил на крючок немного мякиша и с удовольствием стал смотреть на магазинный бело-красный поплавок.
Поплавок плавно и ровно качался на речных волнах – я предчувствовал богатый клёв. Глядя на чёрную бровку ещё кипящего от ветра Байкала в устье реки, в лопатках, на портальные краны, стоявшие на госпаровском пирсе, вдруг услышал голос Александра:
– Тяни, поплавок утонул!
Точно, поплавка я не увидел, белая его головка маячила где-то в воде. Я подсёк и, сгибая прочное удилище, вытянул хорошего подъязка. День только начинался, погода была отличной, можно было с удовольствием ловить рыбу хотя бы до обеда.
Тут на пирс вышел капитан Пашка Фаминович. Он подошёл к нам и поздоровался. Александр представил меня:
– Мой друг со школы! Надёжый парень на все 100.
– Ну, хорошо, берём его, только скажи, что придется поработать!
Я смотрел на капитана. Он был среднего роста, весь смуглый от загара. Карие весёлые глаза его при разговоре казались беспокойными. Чёрный волнистый чуб выглядывал из-под строгой капитанской фуражки с массивной кокардой. Нос Пашки был чуть длинноват, с горбинкой, но был ему к лицу, подбородок средней величины гладко выбрит, небольшие усы. Да, он был красив в новом кителе с золотыми галунами, под которым вместо белой рубашки с галстуком виднелась морская в черную полоску тельняшка.
[justify]Корабль своей стройностью и красотой походил на капитана. С началом Всесоюзной ударной стройки БАМ наш богатый колхоз «Байкалец» закупил несколько малых рыболовецких судов МРС, в том числе и буксировочный морской корабль «Жемчуг». На него уже три года как был назначен опытный капитан Павел Фоминович, который вместе с семьёй