Я сунул руку в карман и, доставая пачку сигарет, спросил:
– Ты чей? Кто таков?
– Коли Ильина сын, – ответил он, как будто всю свою жизнь представлялся громкой фамилией своего отца.
Я смолоду знал его отца, нашего Усть - Баргузинского сапожника; инвалида от рождения с вывернутыми ногами, всегда передвигавшегося на костылях: он на них опирался, а ноги выкидывал вперед. Вот откуда эти выпученные глаза – фирменный штамп сапожника. Запойного, но хорошего мастера.
Тогда парень этот ещё под стол ходил своими ножками. Маленькая сгорбленная женщина носила его на руках за Колей-отцом, которого все звали «Вертолёт». Проходя по рядам базара, он указывал этой маленькой женщине, что купить, что означало: Коля Вертолёт хорошо подзаработал или получил пенсию по инвалидности. А после того, как жена с покупками отправлялась домой, начиналась всеобщая попойка.
А начиналась она там, где Вертолёта застало желание от души напиться: у трибуны на стадионе, у магазина, в школьном дворе или на рыбацком пирсе, на кладбище, в сельсовете… Вертолет угощал всех. Человек мог идти мимо, но его окликали: «Ты меня уважаешь? Пей стакан Агдаму!». Кого только не было возле Коли Вертолёта: грузчики из Госпара, освободившиеся от тюрьмы мужики, тётки вольного поведения, рыбаки. А после начиналась драка. Кто-то кому-то что-то сказал, да не так, кому-то что-то послышалось, а одного прохожего мутузили за то, что он угостил пьяную кампанию, сказав: «Нате, ребята, закусите вафлями!»
Часто этот Коля Вертолет гулял в Госпаре – это Государственная промышленная компания по приписке порт «Байкал». Там на берегу реки Баргузин грузчики каждый день перегружали с больших баржей «Роза Люксембург» и «Клара Цеткин» на склады мешки с мукой. В ящиках же шли также вино, водка, конфеты, разные грузы. Каждый день вечером после получки (её грузчикам выдавали ежедневно, так, как народ этот не каждый день являлся на работу) на берегу реки начинался банкет. При спорах Колины костыли выполняли успокаивающую функцию. Коля кричал: «У меня всё по справедливости!». Что они делили, было не понять, но костыль смачно бил по спине недовольных товарищей и распри прекращались.
Эти пиршества на берегу Баргузин реки разгоняла милиция. Дядя Саша Копылов, участковый милиционер, после того, как однажды на попойке утонул молодой парень Саша Жеравен, только пришедший с армии, пирушки запретил. Пересажал на 15 суток некоторых…. Колю Вертолёта увозили в люльке милицейского мотоцикла. Ноги инвалида болтались над люлькой пропеллером, и было всем видно: Колю Вертолета повезли домой «на такси». Пирушки перенеслись в кафе «Гайка» или «Бабьи слёзы», на что советские люди официально имели право.
Этим истории не заканчивались…. Всё, всё бы хорошо – под прикрытием кафе выпивать не запрещалось, – но однажды одна жительница поселка вывесила прямо на двери винно-водочного магазина с местным прозванием «дежурка», в котором работала её невестка, объявление… Объявление жительницы, бабушки Зинаиды Ивановны Шалониной, вот оно, я его помню дословно:
Объявление:
Кто встречал нашего седого козла Федьку? Сообщите по адресу ул. Энгельса №15. Если это мужчина, то за сообщение получит бутылку, а если это женщина, получит, сама чего пожелает. Козёл наш курит и пьет, научили его этому госпаровские грузчики. Федя наш любит жевать соломенные шляпы и шёлковые бабьи комбинации. Если он будет мочиться и опорожняться, где попало, это наш Федька. Сообщите, пожалуйста, бабе Зине.
Человечество наше зашевелилось…. На кону стояла целая бутылка. Мужики и пацаны вели всех пойманных в посёлке козлов к бабе Зине. А если учесть, что наш посёлок – 10 тысяч населения и через дом у каждого козы… Бабе Зине вместе с её дедом пришлось целыми днями сидеть на крыльце своего дома и принимать делегации с недовольными, упирающимися козлами, которым нравилось бодать насильников.
Один человек знал, куда делся пьяница и беспардоник козёл Федька. И этот человек, как после мы узнали, был Коля Вертолёт. Да он ещё и заработал на этом козле!
Однажды он вырулил на своих костылях в 4 часа утра, долетел до бабушки Зины Шалониной, постучался в окно. Бабушке уже прилично надоели ходоки с козлами, и она хотела узнать только, где упокоился её Федя, ведь прошло уже три месяца лета. Вертолёт сказал:
– Литр и я все скажу, только сначала я выпью литр.
Баба Зина, словно невинная девушка, поверила обманщику, согласилась и выставила ему две бутылки «Солнцедара». Вертолёт, предварительно распечатав обе бутылки и разболтав их, запрокинул голову и стал заливать себе в рот без остановки и передыху. На что дедушка Шалонин, бабкин муж, сказал ему:
– Как на заправке, ух и мастер ты, Коля!
После Коля Вертолёт крякнул и спросил:
– У вас телевизор есть?
– Есть, есть! – ответили старики.
– Программы все принимает?
– Конечно все, а что?
– Федька ваш уехал в Красноярск выступать в цирке! Главный их директор тут отдыхал, на пляже загорал. Увидел способности Федьки, как он пьёт и курит. Говорит нам: «Это готовый артист, самородок, значить. Кто хозяин, ко мне его! Козёл этот на всю страну прославит его имя, премия государства светит!» Ну, а где вас-то искать, – он на Байкале был козёл ваш Федька с отдыхающими. А мужики-то, что невод там тянули, и говорят: «Да заберите вы его, пускай бабка и дед по телевиденью в цирке его смотрят, ведь радость-то, какая – в артисты попал! Тут он надоел: обсосал, обкурил всех!»
Баба Зина от волненья и от чувства гордости за своего любимца Федьку прослезилась и вынесла Коле Вертолёту ещё бутылку «Агдама». Потом посмотрела на деда и с сожалением спросила:
– Кто у нас тепереча иманух (это не козлы, а козы так у нас зовутся) покрывать будет? Лишились мы приработка, ведь два рубля за козу брали?
И погрозила деду пальцем: отпил ты, дед, «Агдамчик».
А Коля Вертолёт сказал:
– Ну, я пошёл, мужики ждут, болеют все…. А вы телевизор включайте, смотрите в оба глаза, должны показать!
Не знаю я, увидели ли старики своего козла Федьку по телевизору в Красноярском цирке, да только нет их давным-давно. Хорошо, что ушли с мыслью, что Федька их в артистах.
А куда на самом деле делся козёл Федька, так и никто не знает…
Эти воспоминания вырвали меня из действительности. Я посмотрел в утреннюю даль. Высоко над рекой поднялось солнце, играла блеском вода, и горизонт в устьях – голубой полосой, катил навстречу реке фиолетовые волны Байкал.
Я вернулся к перевёрнутой лодке, нагнулся и вошёл под её свод.
В носу большой рыбацкой стационарной килевой лодки всегда имелся небольшой кубрик для сна. У этой лодки он был открыт и, как и лодка, перевёрнут. В кубрике валялись старые полосатые матрасы, рыбные ящики в чешуе. Прямо посередине стоял стол, заваленный всяким мусором. На середине стола возвышалась керосиновая лампа с закопчённым, хотя и целым стеклом. Рядом у стола – импровизированные стулья, сколоченные из ящиков. Чуть дальше – два лежака, тоже собранные из рыбацких ящиков. На одной из постелей на грязном матрасе спал дочерна загорелый седой человек. Одною рукой он сжимал деревянное оружие, сделанное из сосновой доски, что-то очень похожее на винтовку конструкции «Мосина». Я невольно вспомнил изречение: «А где жить ты будешь? На берегу под лодкой?»
– Говоришь, Кольки Ильина сын? – задал я вопрос курящему взахлёб парню, –Знаком я был с твоим отцом, всё валенки нам подшивал, да так ловко, мастер сапожных дел был. Давно помер?
– Двадцать лет, как преставился. В девяносто восьмом заснул и не проснулся.
– Тебя как зовут?
– Юрка, – ответил он мне, – Вы, видать, местный, чьих родителей будете?
Я назвал свою фамилию. Конечно, она ему ничего не говорила, по небритому лицу я видел, что парень доволен куревом, он прилёг на грязный матрас на ящиках рядом со спящим человеком.
Я спросил:
– Вы тут живете?
Он равнодушно ответил мне:
– А куда деваться? Работы нет, жилья не нажили, так, за пару рыбьих хвостов сторожим колхозное добро. Покупателя не могут найти на рыбоколхоз «Байкалец». Да и кто его купит? Рыбачить запретили, сделали заповедник «Национальный парк». А лес воровать – на всех не хватает.
Мы и вообще прибрежная зона Байкала брошены на произвол судьбы! Туризм у нас три месяца в году, да и то летом ознобиться можешь. Ангара подует – всё, шубу надевай! А бурят, – депутат хурала приехал с Улан-Удэ, вот, делайте поделки, сувениры, продавайте туристам….. Ну не идиоты ли? Смотрела на меня жена, билась с детьми, сказала: «Как хочешь, я к маме». Она у меня не местная, с Астрахани. Вот там третий год меня ждёт. Хорошо, хоть арбузы вдоволь с детьми кушает, ей работа в поле нашлась, а мне ехать не на что…
Он вдруг замолчал, очевидно подбирая слова к своему наболевшему:
– Эта лодка вот уж третий год перевернутая: смолить решили, да разбежались – всё, квоты на омуля не дали, селёдку в магазине покупайте, кушайте, если у вас есть деньги, а в море не вздумайте с неводом ходить – посадим в тюрьму! И законы написали, что и водицы можешь из Байкала не попить.
Дай ещё закурить, земляк! Если вы отсюда, то вы помните: работал рыбозавод, десять, а то и более, рыбацких бригад ловили рыбу, тут же в Чивыркуе разводили омуля – отпускали в Байкал. А это было с 1922 года – все рыбачили, работа у каждого была. В войну дед и прадед мой снабжали фронт и после войны. Какую-то утку запустили, что чехи выловили весь омуль. Не было этого никогда, кому это выгодно, тот и пускает слухи. Мы живём у воды, да ты разреши нам хоть по пять килограммов в месяц ловить, ведь купить хлеба бывает не на что, биржа не платит, работы нет, и коммерсанты в долг не стали давать – не платёжеспособен…
[justify]У нас ещё одна напасть случилась: из заповедника «Давши» орнитологи завезли птицу баклана, будь он неладен! У него нет врагов в нашей среде, и он расплодился: миллионы в стаях, всё черно от него. А ныряет за рыбой на 4-5 метров в воду – кушать ему надо. Острова помнишь – Бакланий, Голенький, Лохматый в Чивыркуйском заливе – все без растительности остались. Помёт у этой птицы хуже атомной бомбы: ничего после него не растет. Конечно, рыба тоже не глупая – на глубину отошла, а корма ей не хватает. Раньше она подойдет к устью реки кормиться тем, что река принесёт, а теперь не подходит… Вот что наделали учёные, а признать вину свою не хотят и мер не принимают никаких. Ты представь, раньше мы до баклана этого на шести саженях рыбачили подлёдным ловом, а теперь на ста двадцати