уже не до женщин.
Кто бы мог подумать, что именно восток и мое семейное положение - эти две параллельные линии, несмотря ни на что, вдруг пересекутся. И когда Алеся спросила, что же мешает мне жениться на ней, если де-юре она немка, я задумался: в самом деле, что?..
***
Вернувшись около полудня, я заметил в своей комнате свежий букет цветов. Мать очень любила живые цветы, с удовольствием возилась в саду и оранжерее, а потом украшала ими дом. Она говорила, что цветы — единственное, что Бог оставил человеку после изгнания, как напоминание о потерянном Рае.
Я невольно улыбнулся, прикоснувшись к бархатистым, слегка влажным лепесткам.
Открытое окно, щелканье ножниц, запах ткани и стук зингеровской машинки снова наполнили мастерскую матери жизнью. Алеся сидела спиной к двери и не видела меня.
— Спасибо за цветы, — сказал я.
Алеся мельком обернулась, кивнула и продолжила работу. Я ждал, что она заметит, что я пришел не с пустыми руками, ну или хотя бы спросит про венчание.
Я поднял с пола катушку с нитками и положил на стол.
— Уходил — ты шила. Пришел — снова здесь. Ты хотя бы завтракала?
— Надо доделать заказ. Срочно, — объяснила Алеся. Ее горло было обмотано платком, но он немного соскользнул, и на шее были видны синяки. Наверное, поэтому она говорила так тихо.
Я не желал вспоминать о том, что произошло в кабинете, и из памяти Алеси хотел как-то изгладить этот некрасивый случай.
— У меня кое-что есть для тебя, — сказал я и, подойдя со спины, закутал ее в меховой палантин.
— Что это? — спросила Алеся.
— Это пушистое золото. Очень дорогой мех. Я привез его матери из России, а теперь он твой, чтобы моя красавица не мерзла и не грустила. Это зверек когда-то бегал по русским лесам. А теперь он будет согревать плечи моей королевы и напоминать ей о ее Фатерланде, — я взялся за кончик палантина и пощекотал им Алесе носик: — Тебе нравится?
— Очень. Спасибо, — неслышно произнесла она. По ее лицу пробежала тень.
— Я рад. Милая, мне надо будет уехать на несколько дней. Небольшая просьба — за это время найди себе купальный костюм.
— Купальный костюм? Зачем? — удивилась Алеся. — Я и плавать не умею...
— Не бойся, плавать не нужно. Найди, пожалуйста. Когда вернусь, все объясню, — улыбнулся я и обнял Алесю, прижался щекой к ее щеке. Прошептал: — Я знаю, ты сердишься на меня, но напрасно. Ты скоро сама все поймёшь. Совсем скоро.
И повернув Алесю к себе, я поцеловал ее плотно сжатые губы.
2
Мне не нравился Берлин ни до его реконструкции, ни теперь. Планы фюрера превратить Берлин в нечто грандиозное, в новую мировую столицу Германского Рейха я принимал с уважением, как и уже проделанную работу Шпеера. Например, по созданию большой оси города Восток–Запад.
Но мне были ближе готические соборы и сказочные замки королей Южной Германии, мюнхенские улочки с фахверковыми домами и старой мозаикой, каменные мосты через ручьи, уютные пивные. Берлин же был типичным воплощением прусского характера. Как заметил мой отец, когда мы ехали по городу: нелепая помесь Версаля и солдатской казармы.
Не раз попадались нам на глаза поспешно закрытые сеткой фасады домов.
— Последствия авианалетов. Их выдают за плановые строительные работы, — объяснил отец, глядя в окно автомобиля, и грустно усмехнулся. — Ведь Геринг обещал, что ни одна вражеская бомба не упадет на Берлин.
— Избегают паники, — ответил я. — Интересно, сколько ПВО охраняют "столицу миллиона"?
— Тяжелых батарей — может, сотня, полторы. Еще две сотни более легких. Примерно так.
— И все? — удивился я.
Берлину следовало заняться укреплением противовоздушной обороны. В городе, где производят каждый второй немецкий танк и каждый четвертый самолет, это было важнее, чем расширить Шарлоттенбургское шоссе для массовых шествий на Национальный день труда.
— Два года назад от воздушных налетов погибло двести пятьдесят берлинцев, еще больше остались без крова, — продолжил отец. — Тогда построили убежища. Конечно, в спешке. Теперь по городу ходят анекдоты по поводу их ненадежности.
— Не знаю, горожане не выглядят испуганными. Наоборот, — ответил я.
Пару месяцев назад, когда приезжал в Берлин на операцию, мне было не до наблюдений. Сейчас же отметил, что сытый город жил своей жизнью, по бульварам гуляли люди с весёлыми лицами, многие были в традиционных нарядах. Балконы украшали цветами, из громкоговорителей доносилась музыка. Афиши зазывали в столичные театры и оперные представления. И никто как будто не замечал выкрашенных в белый цвет сирен или свежих проплешин, где еще недавно стоял дом.
Мы остановились в отеле на Кармен-Сильверштрассе, недалеко от У-бана «Шенхаузераллее». Отец предложил вечером сходить в театр на "Разбитый кувшин" Клейста, а потом выпить кружку другую «Шультхайса» или «Пилснера». Я не возражал. Сам планировал прогуляться по городу, чтобы купить Алесе медвежонка — знаменитый символ Берлина. Но я не знал, во сколько освобожусь.
Все зависело от того, насколько гладко пройдет служебное задание.
Предполагалось, что я встречусь с владелицей конспиративной квартиры под видом нового связного, "военного врача из Мюнхена". Из соображений безопасности было обычной практикой привлекать к операциям или арестам сотрудников гестапо из других городов.
На встречу явилась молодая девушка. Вела себя осторожно. Как иначе? После провала "Красной капеллы" по ночам по городу колесили фургоны гестапо, кафе и рестораны кишели провокаторами и доносчиками, среди горожан ходили страшные рассказы об эшафоте в Плëтензее. И все же я был убедителен. Военная выправка, баварский акцент, отзыв на пароль — девушка ничего не заподозрила. К концу встречи язычок у нее развязался, и она даже призналась, что очень волновалась, ведь совсем недавно примкнула к "подводникам" — так на берлинском жаргоне называли подпольщиков. Когда же фройляйн поняла, что попалась в ловушку, было уже поздно.
Сделав все, что от меня требовалось, я был свободен. Однако отец застрял на каком-то совещании. Сказал, что освободится ближе к пяти, но «Разбитый кувшин» и пиво все равно придется перенести на завтра, так как сегодня мы приглашены на обед к Хольц-Баумертам.
Конечно, я знал, что отец, бывая в Берлине, всегда заглядывал к старинному приятелю и сослуживцу. Против обеда я не возражал — Хольц-Баумерт был гурманом и любителем дорогих вин, а вот с его дочерью мне встречаться не очень-то хотелось. Если бы не ее чертовы любовные письма, не было ссоры с Алесей и последующих неприятностей.
Однако, все взвесив, я решил, что глупо отказываться из-за таких мелочей от выпивки и хорошей еды.
***
Карпатская кабанина, закуски с русской икрой, греческие маслины и паштет из гусиной печени, — за все это мой отец выдал целый фейерверк комплиментов, как хозяйке дома, так и Ильзе. Его аппетиту и настроению можно было позавидовать.
Я поглядывал на часы — должен был принять дозу морфина около двух часов назад, но не рискнул. Все-таки в полумраке театра было проще спрятать суженные зрачки, чем в богатой гостиной берлинского сотрудника Абвера.
Фрау Хольц-Баумерт, приятная женщина с печальными глазами и камеей на мясистой шее, с особенной теплотой, по-матерински наблюдала за тем, как я ем. Ильзе больше забавляла разговорами моего отца: о погоде, столичных новостях, преимуществе каникул в Италии перед французским побережьем или Грецией.
— Как вам нравится новый Берлин, господа? — спросил Хольц-Баумерт, тяжело откинувшись на спинку темного резного стула.
— Столице идет героический греко-римский стиль, — ответил я. — Шпеер не зря получает награды и назван первым архитектором Рейха.
Отец промолчал. Хольц-Баумерту наоборот, мои слова пришлись по вкусу. Весной мы расстались не на самой приятной ноте. Он и теперь был не слишком дружелюбен, но после того, как я похвалил выбор вина к обеду, довольно улыбнулся и смотрел не столь угрожающе.
— Леонхард, в тебе говорит прусская кровь твоей матери, — ответил он и кивнул жене: — Он похож на Магду, не так ли?
— Поразительно, — выдохнула фрау Хольц-Баумерт и сложила ладони на груди. — Мы не смогли присутствовать на похоронах, Георг, но еще раз выражаем свои соболезнования... Магда была замечательной подругой, женой, матерью.
Отец молчаливо кивнул, опустив глаза.
— А какой она была в молодости, Леонхард, — мечтательно добавила фрау Хольц-Баумерт. — Мы же вместе воспитывались в пансионе. Красивая, веселая, а как танцевала! Какие за ней ходили кавалеры! А сердце отдала вашему отцу, в которого влюбилась с первого взгляда на офицерском балу.
— Видишь, папа, а ты утверждал, что из любви с первого взгляда ничего полезного получиться не может, — вмешалась в разговор Ильзе.
Хольц-Баумерт строго посмотрел на дочь, но под еще более строгим взглядом супруги набрался терпения. Никогда бы не подумал, что чиновник такого уровня может оказаться обычным подкаблучником.
— Потому что раньше, моя дорогая дочь, были другие нравы, — объяснил Хольц-Баумерт. — Раньше после первой влюбленности знакомили с родителями, а не приглашали на ночные катания на лодке...
— Брось, Вольф. Разное случалось и с нами, — перебил отец и подмигнул Ильзе. — Пройдет лет двадцать, и они будут упрекать своих детей, а те своих... И так до скончания века. Мы тоже когда-то мнили себя гренадерами Вильгельма, которым море по колено. В нас тоже не было сомнений, а только дерзость, смелость, решительность. Все согласно лозунгам: мы перековываем нацию в сталь, и из нее делаем человека. А то, что не сможет... Ох, забыл...
—…а то, что не может гореть, мы зажжем снова силами нашей молодежи, — одновременно сказали я и Ильзе, когда отец запнулся. Невольно переглянулись с ней.
Эта нелепица вызвала особое умиление у фрау Хольц-Баумерт. Она положила ладонь на руку мужа и чему-то одобрительно кивнула.
После обеда фрау Хольц-Баумерт с дочерью оставили нас, и мы прошли в библиотеку, отделанную полированным деревом и темно-зеленым шелком. Отец и Хольц-Баумерт, рассаживаясь перед камином, кряхтели и сетовали на суставы.
— Ну, что думаешь о своем новом начальнике? — иронично спросил Хольц-Баумерт о Мюллере, после смерти Гейдриха занявшем его место на руководящем посту РСХА.
— Баварский крестьянин, воевал в Великой войне, профессиональный полицейский. У меня нет другого выбора, кроме как довериться человеку, так похожему на меня, — рассмеялся отец. За ним гулко, как в трубу, захохотал и Хольц-Баумерт.
— А что люди, недовольных в Баварии стало больше, или как? — спросил он с ухмылкой.
— Народ — это бестолковый попугай, ему что скажут, то и повторяет. Куда интереснее то, что говорят в высоких кабинетах, — с тем же лукавым прищуром ответил отец. — А это уже сфера ответственности не гестапо. Так что лучше ты скажи, что говорят в офицерских кругах Берлина.
— Что говорят... Все мы знаем, что говорят, — вздохнул Хольц-Баумерт. — Что близок решающий момент.
Отец улыбнулся и, как бы поясняя мне слова Хольц-Баумерта, сказал:
— Что значит, человек собрался в отставку. Какой трезвый взгляд на вещи и откровенность!
— Оставь, старина! Он сам все понимает, — посмотрел на меня Хольц-Баумерт. —
