доктор мог появиться с минуту на минуту. Я снова сел на стул, ослабил ворот рубашки, душившей меня.
— Дьявол!.. — прорычал я и ударил кулаком по подлокотнику. — Черт бы побрал этих янки, гореть им в аду!
— Говорят, там были и английские самолеты.
— И этим ублюдкам туда же дорога! Столько погибших...
Алеся прожгла меня взглядом.
— Что? Почему ты так смотришь? — спросил я.
— Ничего, — тихо ответила она. — Вспомнила, как... как весной ты с Хессе и дружками хохотал, что медицинский красный крест, как знак, очень удобен — подсказывает, где цель и куда бить. Тогда ты не желал проклятья тем, кто специально сбрасывал бомбы на госпиталя или снижался, чтобы расстреливать из автоматов тех, кто бежал...
Я посмотрел на Алесю. Ее цинизм поразил меня.
— Как ты можешь вспоминать это в такой момент, когда один из старинных городов Германии подвергся чудовищной бомбежке? Ночью, в выходные!... Ты понимаешь, что здесь погибли люди. Гражданские!
— Двадцать второе июня прошлого года тоже было выходным. Воскресенье, напомню, если забыл, — сдержанно отвечала Алеся. — Ты проклинаешь американцев и не вспоминаешь, сколько немецких бомб упало на Минск, Киев, Москву... В наших городах тоже гибли люди. А города эти будут постарше Мюнхена.
— Неужели то, что произошло, тебе доставляет удовольствие? Откуда в тебе, в женщине, столько жестокости?
— Во мне?! — округлила глаза Алеся. — Нет! Нормальный человек не может наслаждаться кровью и радоваться чужой боли... И смеяться над этим за карточным столом, закусывая орешками!
Не знаю, чем бы закончился этот разговор, но в холле больницы появился доктор Август.
— Он жив? — спросил я, вцепившись в его белый халат.
— Жив, но состояние тяжелое, нестабильное. Множественные повреждения внутренних органов, разрыв легкого, селезенки. Переломы. Я сделал, что мог... Но такие травмы в его возрасте, — тяжело выдохнул доктор и покачал головой. — Сейчас он пришел в сознание.
— Я могу видеть его? Прошу, доктор. Хотя бы минуту!
Доктор Август немного помолчал, размышляя, и одобрительно кивнул медсестре.
Отец лежал под капельницей. Обмотанный бинтами и утыканный трубками, он тяжело прерывисто дышал. Когда я увидел его бескровное, посечённое осколками лицо, то понял, почему доктор Август впустил меня в операционную. Дела обстояли действительно плохо.
Я подошел к отцу и взял его руку.
— Папа... Папа, ты меня слышишь? — тихо позвал я.
Отец приоткрыл воспалённые глаза, нашел меня взглядом.
— Харди... — прохрипел он. — С тобой все хорошо?
— Все хорошо. Хорошо…
— А с ней?...
— С Алис? Да-да, и дом тоже не пострадал. Окна целы, стекла тоже. Вилли, Марта, все живы, — ответил я быстро, как будто от моих слов отцу непременно должно было стать лучше.
— Она здесь? Позови... — попросил отец, закатывая глаза. Слова давались ему очень тяжело. Я крикнул медсестре, чтобы срочно позвали сюда девушку, ожидавшую за дверью операционной.
— Прости, Харди... похоже на этот раз твой старик попал в передрягу... — сказал отец, слабо улыбнувшись.
— Брось! Ты и не из таких выбирался. Ты же полицейский! А у вас, как у кошек, по девять жизней. Ты сейчас отдыхай и не думай ни о чем. Тебя подлатают и все будет хорошо! — я двумя руками сжимал его слабую ладонь, едва теплую, с холодными пальцами. — А как же капуста, дом в провинции? Помнишь? У тебя еще столько дел!
В этот момент вошла Алеся. Отец попросил ее подойти ближе. Алеся наклонилась к его лицу. Что он прошептал ей, я не слышал, но Алеся выпрямилась, мельком посмотрела на меня и сказала:
— Хорошо. Обещаю.
Отец едва заметно кивнул и закрыл глаза.
— Харди... Не уходи пока... Мой мальчик, Харди... Харди...
Отец продолжал шептать мое имя. Но повторял его все тише и тише. Я, напротив, крепче сжимал его руку, будто хотел удержать. Отец захрипел, в последний раз открыл глаза, и взгляд его застыл...
Алеся бросилась за врачом. Я не стал ее останавливать, хотя понял, что все кончено. Я поднес безвольную руку отца к своим губам и не смог сдержать слез.
5
Сотни людей собрались на Северном кладбище в день церемонии захоронения жертв авианалета. Здание часовни задрапировали траурной сиреневой тканью с черным рыцарским крестом на центральном полотнище. Площадка перед ней была заставлена пронумерованными гробами.
Гроб отца, как и остальных погибших, был накрыт тканью со свастикой, но стоял он ближе к трибуне и со всех сторон уставлен венками с красными и черными эсэсовскими лентами.
Произнесли много громких речей — бургомистр города, высшее руководство НСДАП, потом Тайной полиции, кто-то из военных... Я не слушал. До конца не мог поверить, что неделю назад, примерно в это же время мы с отцом смеялись в купе поезда, обсуждали венчание Хорста, говорили о работе, строили планы... Все казалось дурным сном.
Зазвучал траурный марш. Солдаты стали поднимать гробы, чтобы отнести их к разрытым могилам с номерными табличками. Ильзе, которая сидела рядом со мной на церемонии (к слову, семейство Хольц-Баумертов прибыло на похороны в полном составе), расплакалась и прижалась ко мне. Не ожидал, что она воспримет трагедию мюнхенцев так близко к сердцу. Впрочем, берлинцы прекрасно знали, каково это — хоронить своих граждан.
У меня тоже к горлу то и дело подкатывал горький болезненный ком. Знал, что будет тяжело, но не думал, что настолько. Не раз пожалел, что не увеличил утреннюю дозу морфина — она оказалась настолько слабой, что я не почувствовал никакого облегчения.
— ...Да-а, не думал, что переживу Георга. Он ведь моложе на пять лет. Такие дела... — тяжело вздохнул Хольц-Баумерт.
Траурная процессия поредела, двинулась к выходу. Только мы еще стояли у могилы, которой не было видно из-за цветов. После очередной порции соболезнований, старик указал набалдашником трости в конец кладбищенской аллеи и предложил немного прогуляться.
— ... Когда уходят родители, человек становится по-настоящему взрослым. Так что держись. Придется несладко, но ты справишься. Георг верил в тебя и гордился тобой. Очень гордился!.. Что думаешь делать теперь?
— Не знаю, — ответил я, доставая сигареты. — Продам дом для начала.
— Не сможешь содержать?
— Сомневаюсь. Присмотрю, что попроще.
— Тоже в Мюнхене?
— Ну а где? Не на Луне же…
Хольц-Баумерт улыбнулся. Опираясь на трость, он ковылял по дороге, переваливаясь, как жирная утка. Когда мы дошли до центральной аллеи, остановился:
— Подожди, постой… Дай перевести дух. Уф… — проговорил он. — К чему я, собственно... Леонхард, весной я был слишком категоричен, поторопился с выводами, признаю. Сейчас заново проанализировал некоторые моменты и, думаю, смог бы помочь тебе с работой. Правда, в Берлине, разумеется. По поводу жилья тоже можно что-нибудь придумать. Было бы желание. Твое.
— Спасибо, герр…
— Дядя Вольф. Зови меня дядя Вольф, — улыбнулся Хольц-Баумерт. Конечно, он был хорошим приятелем отца, но все равно подобное преображение выглядело слишком фантастическим.
— Хорошо, дядя Вольф, — ответил я. — Это щедрое предложение. Но я не могу принять его сейчас.
— И не надо сейчас. Обдумай всë, посоветуйся с невестой. К слову, а где она?
— Осталась дома. Плохо себя чувствует.
— О! Наверное, она в положении?
— Нет. Нервы, — соврал я. На похоронах мне лично пришлось принимать соболезнования от многих официальных лиц, а Алеся могла привлечь ненужное внимание, поэтому в ее интересах было остаться дома.
— Понимаю-понимаю. Ваша свадьба опять откладывается? Неприятность. Однако, должен признаться, нас крайне удивила ваша помолвка с кузиной.
— Герр... дядя Вольф, — перебил его я. — Простите, но я очень устал и хотел бы поехать домой.
— Да, конечно! Такой день. Тебя подвести? — спросил он.
Я отказался, еще раз поблагодарил Хольц-Баумерта за участие и зашагал к машине.
***
Домой я вернулся около двух. Заперся у себя и налил коньяка. Затем чистил пистолет, разбирал и собирал его, целился в свое отражение. Несколько раз стучалась Алеся, предлагала пообедать или сообщала о звонке, то спрашивала: "Все ли со мной хорошо... "
Хорошо... Как будто в этой дерьмовой жизни могло быть что-то в порядке! В порядке ли было продавать дом, с которым столько связывало? В порядке лишаться прислуги? А если еще на оглашении завещания окажется, что отец после нашей ссоры его переделал и не успел исправить, то жизнь можно вовсе считать удавшеюся и смело пускать пулю в лоб!
Может, мне действительно стоило бросить всë и уехать с Алесей в Латинскую Америку, как советовал отец? Но что я там буду делать? Выращивать кукурузу?.. Не лучше ли было тогда переехать в Берлин? Однако Хольц-Баумерт тоже не просто так превратился в добряка-дядюшку Вольфа. Старый лис что-то задумал. Вопрос: что именно, и какая моя выгода.
Мысли давили... Я пил, чтобы их заглушить, но становилось только хуже. Тогда я достал морфин. Учитывая обстоятельства и мое паршивое состояние, решил впрыснуть его подкожно, как раньше, и приготовил шприц. Чтобы наверняка получить эффект, использовал все, что оставалось во флаконе.
Я вздрогнул от удовольствия, почувствовав, как по телу пробежала знакомая и такая сладкая мятная волна. Мне стало очень хорошо. Силы возвращались, в голове пели ангелы, только в груди ощущалось странное стеснение.
Не знаю, когда и зачем я открыл глаза. Посреди комнаты, на ковре сидел человек в грязной полосатой робе и смотрел на меня. На его груди я заметил красную нашивку и вдруг понял — это тот самый недоносок, из-за которого повесилась моя сестра.
— Ах это ты... Что тебе надо? Убирайся! — закричал я, но он только закачал головой из стороны в сторону, как китайский болванчик.
Вдруг мне стало страшно, как никогда. Я понял, что он не один. Их было много, со всех сторон. Они окружали меня. Куда бы я ни посмотрел, везде были они… А у меня была только одна обойма. Из последних сил я схватил со стола пистолет и выстрелил все, до последнего патрона. В ушах вместо ангелов зашумело море. Комната поплыла перед глазами. Тело словно налилось свинцом. Глотку сдавил спазм, и меня стошнило.
Это было последнее, что я помнил. Потом — какие-то лица, голоса… Еще, что я очень хотел спать, но как только проваливался в пустоту, меня толкали, о чем-то спрашивали... Если не отвечал — трясли, щипали за уши, били по щекам, громко кричали...
...Я открыл глаза и ничего не увидел. Чувствовал себя, как после хорошей попойки — не понимал, где нахожусь? Что со мной? Попробовал пошевелиться, но упёрся во что-то твердое. Начал вспоминать события дня. Похороны, Ильзе, разговор с дядей Вольфом, коньяк… потом какой-то провал, будто меня хорошо приложили по голове... Или я умер и теперь лежал в гробу.
Это было не самое приятное открытие, поэтому, когда сквозь полумрак проступили очертания предметов и мебели, я выдохнул — я валялся в собственной постели, а плечом упирался в стену. Еще я услышал голоса, доносившиеся из соседней комнаты — из приоткрытой двери кабинета на ковер падал едва заметный свет. Говорили Алеся и Алекс.
— ...За две недели — не так уж и дорого. Опытный персонал, присмотр, хорошее питание, опять же анонимность. Один мой знакомый, артист, тоже баловался всякой дрянью. И только там ему помогли.
— Спасибо, Александр. Мне очень неловко, я
