довольные дотошные проверки. Не такие, как до войны, но все же. А проверки опасны... Пойми, Леонхард, ты — мужчина, и, если хочешь взять эту женщину в жены, ты должен нести за нее ответственность. Должен все продумать на сто шагов вперед, чтобы твоя семья была как защищенная крепость.
— Понимаю, поэтому и спрашиваю, что мне делать? Я не хочу оставлять все, как есть, и жениться на другой для отвода глаз тоже не хочу.
— Выйди из СС. Как обычный немец сможешь жениться и не сообщать о происхождении невесты, начиная от каменного века.
— Уйти из СС?.. — от неожиданности я не донес сигарету до рта.
— А что для тебя важнее, членский билет СС или безопасность возлюбленной? — спросил отец. Он не шутил и говорил серьезно. — К тому же не секрет, что такое СС в глазах обывателя: "черная армия Гитлера", "убийцы", "палачи", "мучители". Для тех, кто поумнее — трамплин для карьерного роста, ведь с билетом СС получить должность легче, чем простому немцу. А теперь подумай, что такое СС для твоей Алис. Забыл, как она назвала тебя тогда, за завтраком?
— Я давал клятву фюреру и Германии… — озвучил я единственный аргумент, что пришел в голову.
— Леонхард, мальчик мой! — расхохотался отец. — Твой кумир, Хорст Вессель, не дал даже прикоснуться к себе унтерменш. Тебе же эти касания оказались, так понимаю, очень приятны! Ах да, я забыл, это не считается нарушением закона, раз есть паспорт и череп правильной формы.
— Что второе? — спросил я, затушив окурок. — Ты сказал, тебя беспокоят два момента.
Отец перестал смеяться.
— Второй момент серьезнее, — ответил он. — При всех своих достоинствах, Алис дала немало поводов думать, что симпатизирует политическому режиму своей страны. Ты заметил, она не хочет быть частью общества здесь. Она даже здесь жить не хочет.
— Думаю, я смогу исправить это.
— Не сможешь, — уверенно сказал отец и, наклонившись ко мне, посмотрел в глаза: — Не сможешь. Или это будет сложно и больно, и не известно с каким результатом. Повторяю, кровь, скулы, цвет глаз — это чушь. Главное, что у нее вот здесь, — отец постучал пальцем себе в висок, — Вот чего тебе нужно опасаться. Вот когда тебе нужно учесть, что она — русская. Ты же сам мне говорил, что хорошо их узнал. Что собаку можо выдрессировать, но их — нет.
Я вспомнил предостережения Хорста, ссору, взгляд Алеси, когда называла меня "чудовищем", ее рассказ о пытках брата...
— Есть подозрения, что она связана с сопротивлением? — прямо спросил я. Показалось, отец знает что-то, чего не знаю я.
— Были бы подозрения, разговор был бы другой, — ответил отец. — Но доверие не исключает осторожность.
— Предлагаешь посадить ее на поводок?
— Можно и так сказать. Уезжайте. В Южную Америку, например, Аргентину, Бразилию — там много немецких колонистов. Она не перестанет по-другому думать, но там у нее не будет соблазна ввязаться во что-то ненужное. Кроме того, если ты займешь ее детьми, у нее вообще не останется времени на эту ерунду.
— Да, но... Как же ты? Ты же останешься один?
Отца удивил мой вопрос. Он отставил кружку, словно забыл, что с ней нужно делать.
— Что я... — вздохнул отец. — Доработаю свой век, а потом куплю домик подальше от города и стану выращивать капусту. Так что не беспокойся. А я буду спокоен за тебя, что ты жив и счастлив, Леонхард. Что еще нужно старику?..
Отец улыбнулся тепло и мягко, как никогда. А я вдруг заметил, что он и в самом деле стал похож на старика — осунулся, похудел, морщины стали глубже, будто прорезанные ножом в мягкой древесине. Глаза потускнели.
Меня вдруг что-то словно толкнуло сказать:
— Отец, прости меня. За все. Я вел себя, как полный кретин. В больнице у матери, в последний раз, я накричал на нее, наговорил такой грязной ерунды про тебя...
Отец, поджав губы, закивал, достал платок, вытер нос, лоб, голову.
— Что я купил себе молоденькую любовницу? Хм... Да, это было очень некрасиво, а главное — напрасно. В мои годы... хм... женская красота — это лакомство для глаз и души. Не больше, — и отец тоскливым взглядом проводил пробежавшую мимо нашего столика пышногрудую кельнершу.
— Мать рассказала?
— Написала. Письмо передать не успела. Мне отдали его позже, вместе с вещами.
— Сожалею, что так случилось.
— И об этом догадываюсь. Твой "адвокат" выпил у меня всю кровь, доказывая это. Кстати, я был удивлен степенью ее осведомленности и твоего доверия, — в голосе отца мелькнуло недовольство. — Все-таки это наши семейные дела. Алис же, как оказалось, знает и про мать, и про Еву... Сначала подумал, что ты ее подослал. Ведь иначе, в чем ее выгода? Потом уже понял и очень удивился, насколько она верит тебе.
— Потому что это правда. Клянусь, я не убивал этого коммуниста. Никого не просил и не подговаривал. Не знаю, как доказать тебе это!
— Не знаешь и не надо. Давай просто перелистнем эту страницу. Она слишком горькая и порядком поднадоела, — предложил отец и указал на пиво. — А все-таки мюнхенское мне по душе больше... Вот уж не думал, что когда-нибудь буду так огорчен карьерным повышением. Как же я не хочу оставаться здесь, как же не хочу...
Перед тем, как лечь спать, я думал о том, что сказал отец. Честно говоря, ожидал от него иного совета и иной помощи. Например, что он решит вопрос с необходимыми документами Алеси или поговорит с кем-то из своих бесчисленных, но влиятельных знакомых, чтобы мою невесту рассматривали в РуСХА "без лупы". Отец, как всегда, был более категоричен. Добровольно сдать членский билет СС? Уехать в Аргентину? Абсурд...
Впрочем, день выдался утомительным, и я решил не ломать свою и без того болевшую голову, а завтра с утра снова поговорить с отцом.
Но утром я узнал, что отец срочно выехал в Мюнхен. В ночь с субботы на воскресенье, с девятнадцатого на двадцатое сентября на город был совершен авианалет.
4
У меня не было никакой информации, только опасения: что с домом, что с Алесей? Я не понимал, почему отец не разбудил меня, мы бы уехали вместе. Неужели решил, что я мог оставаться в Берлине, узнав о таком?
Как станет известно позже, налет совершили около восьмидесяти бомбардировщиков ВВС САСШ: «Ланкастер», «Веллингтон», «Галифакс». Они пересекли Францию через Эперне, облетели швейцарскую границу вдоль Боденского озера, повернули на север и влетели в Мюнхен с юга.
Воздушный налет американской шайки на крупнейший баварский город был, увы, объясним и носил в том числе символичный характер. В Мюнхене располагалась штаб-квартира НСДАП. Ведь именно здесь, колыбели национал-социализма, случился «пивной путч», когда фюрер сделал первый шаг к власти, безуспешный, но твердый и решительный. Шаг, благодаря которому немецкий народ узнал о вожде, способным подарить ему великое и славное будущее.
Кроме того, Мюнхен был важным промышленным центром, где располагались заводы Сименс, МАН, на заводах БМВ производились авиационные двигатели.
Именно эти районы города и подверглись наиболее разрушительной атаке.
Мне потребовалось время, чтобы добраться до Хорнштайнштрассе. Дома и кварталы, в которые попали бомбы, были оцеплены. Кое-где дорога была завалена обломками кирпичей, досками, искореженными лестницами и листами железа, сорванными с крыш. Пришлось объезжать все это не самым удобным и коротким путем.
Город тяжело приходил в себя после ночного налета. Воздух был наполнен гарью и пылью. Где-то пожарные расчеты все еще тушили горящие здания. Там, где огонь был потушен, военные разбирали завалы. Восстанавливались линии электропередач. Особенно не повезло южной части города и центру. Здание почты лежало в руинах. Автобус, помятый и грязный, как будто его кто-то пожевал и выплюнул, валялся на боку, наполовину заваленный тем, что еще вчера было кинотеатром.
Дымящиеся груды развалин на месте бывших домов представляли собой удручающее зрелище. Сломанная мебель, вывески, разбитая посуда, вещи и игрушки — все было перемешано с булыжниками, утыканными изогнутой арматурой, кусками штукатурки и водосточными трубами, переломанными надвое, как карамельные трости.
Раненых увозили, тех, кому повезло меньше, укладывали в ряд и накрывали чем придется. Над ними выли, царапая землю, безутешные родственники.
Я сжимал кулаки и скулы, гнал от себя страшные мысли, что вот также под окровавленным плащом или другим грязным тряпьем может лежать сейчас моя Алеся… Обнадеживало одно — чем ближе я подъезжал к нашему району, тем меньше наблюдал повреждений. Сказывалась удаленность от промышленной зоны.
С души свалился камень, когда увидел свой дом в целости и сохранности. Разве кое-где выбило стекла.
Я вбежал в дом, позвал Алесю, отца, кого-то из прислуги. Асти в конце концов!… Дом был цел, но пуст. Телефон, конечно, не работал. Электричества не было.
Я вышел во внутренний двор, где кто-то стучал молотком. Оказалось, соседский садовник менял стекло.
Бедолага ужасно заикался. С трудом, но я выяснил, что в их доме все живы, хозяйка и дети спрятались в подвале, а хозяин, доктор Август (именно он осматривал Алесю, когда она якобы "упала" с лестницы), уехал в больницу. Фройляйн Алис уехала с ним, оставив собаку.
Я спросил, где именно работает герр доктор Август, и отправился по указанному адресу.
В больнице происходило тоже, что и на улицах. Много крика, слез, суеты. Сновали каталки со стонущими пострадавшими, докторов дергали и толкали беспокойные руки их рыдающих близких.
Мне подсказали, что доктор Август на операции. Пациент — кто-то очень важный. Про девушку с ним приехавшую, никто из медперсонала не знал.
Я пытался собраться с мыслями, что делать дальше. Голова шла кругом от напряжения. Внезапно я заметил в конце коридора Алесю и, радостно окликнув ее, бросился навстречу.
— Господи, ты жива... — прижал я ее к себе. — С тобой все в порядке? Зачем ты сюда поехала? Почему не дождалась меня дома?
Алеся молчала и смотрела на меня встревоженными глазами. Я понял, что что-то случилось.
— Что? Что произошло? — спросил я и на эмоциях схватил за плечи, чтобы вытрясти хотя бы слово: — Что?! Говори, ну!
— Харди, твой отец... Его сейчас оперируют, — сказала она. Земля ушла у меня из-под ног.
***
Все время, пока шла операция, я провел в вестибюле. Алеся была рядом и иногда предлагала воды или поехать домой. Она бы осталась в больнице и дала знать, если бы что-нибудь потребовалось. Я отказался. Хотел лично поговорить с доктором.
— Как это произошло? — спросил я. — Пока отец добрался до Мюнхена, бомбежка уже закончилась.
— Кажется, один снаряд разорвался не сразу, а когда он проезжал мимо… —ответила Алеся, теребя в руках платок. — Когда все вокруг загремело, мы сразу спрятались в винном погребе.
— Мы?
— Я и Асти… Марту, Хайдера, Вилли я отпустила на выходные… Не знаю, что с ними. Если бы остались, не пострадали бы… Потом я побежала к доктору, узнать, все ли у него в порядке. Может, нужна помощь. Все-таки, шестеро детей… Там, конечно, все на ушах… А потом кто-то срочно прислал за ним машину, потому что… шеф гестапо, с тяжелым ранением… — Алеся запнулась. — Харди, все будет хорошо. Он… он в надёжных руках.
Я встал, прошелся по фойе, не находя себе места. Тянуло курить, но в больнице это было запрещено, а выходить на улицу я не хотел:
