Сказ про научный центр "Вектор", и как я рыл погреб в канун 70-летия Великого Октября

этажа нашего институтского корпуса!
Уже состоялись алма-атинские события 86-го года, близилась страшная резня в Сумгаите и Фергане, вскоре полыхнет войной Нагорный Карабах, стали «показывать зубки» прибалтийские товарищи. Но то были еще цветочки.
Понятно, что в таких условиях доносить до трудящихся набившую оскомину политику партии становилось всё труднее и труднее. Меня, вдобавок, назначили политинформатором отдела. Регулярно, в так называемый «единый политдень», мне предписывалось информировать коллектив,  разъяснять в правильном русле текущий политический момент. Политинформация должна была длиться полтора часа — не меньше; соответственно и служебные автобусы с промзоны домой подавались позже на это же время — извольте все слушать! Но лично меня хватало, максимум, минут на тридцать. На столько же, если не меньше, хватало и других политинформаторов — в результате, на проходных скапливались толпы сотрудников, жаждущих поскорей попасть домой, одни возбужденные сотрудницы чего стоили: дома дети ждут! Но у прапоров был приказ: раньше времени никого не пущать! К их чести, они почти всегда его нарушали, выпускали, прекрасно понимая, что рабочий день, вообще-то, закончился, а остальное — от лукавого. Но автобусов-то не было. Народ, проклиная единый политдень иже с ним политику партии, черным ручейком растягивался на несколько километров вдоль дороги по направлению к Кольцову и АБК. Хорошо, если погода позволяла. И вот ведь что приходит на ум: не иначе то было осознанное вредительство. По-другому, черт возьми, не назовешь...
Раз в месяц нас, пропагандистов, под бдительным приглядом приснопамятного Шуляка возили на ВАСХНиЛ слушать лекции на политическую злобу дня. Я не возражал: от работы на этот день освобождали, хоть какое-то разнообразие в жизни, к тому же там в буфете для нас часто «выкидывали дефицит». Да и некоторые лекции были очень интересными, особенно мне запомнились выступления новосибирского ученого-экономиста Рифата Гусейнова. Однако наблюдалась любопытная закономерность: чем интересней лекция — тем больше в ней крамолы. Я время от времени косил глазом на Шуляка — он всегда сидел с непроницаемым лицом.
Словом, идейность народа, и до того не особо крепкая, стала массово улетучиваться. Некоторое время я состоял в комитете комсомола, но исключительно, чтоб получить вожделенную комнату в общежитии — мы с беременной супругой тогда еще продолжали торчать на койко-местах, каждый в своей комнате. Даже не помню, за какой сектор работы отвечал. Красникова на посту секретаря тогда уже сменил Кошелев. Помню, секретарь бюро комсомола одного из корпусов Серёга Золотых однажды горько, но искренне изрёк: «Ну, вот, спрашивается, какого... собрались? Может самораспустимся, и дело с концом?» Каждый в душе был с ним солидарен, но вслух согласиться и исполнить крамольное предложение пока духу не хватало.
Тонус «поддерживал» один только Шуляк, время от времени навещавший наши унылые заседания. Он эмоционально стыдил нас за безыдейность и безынициативность, но откуда же их взять, уважаемый экс-политрук армии, в нынешние-то времена? Пока он «полоскал мозг», мы, безучастно внимая его речам, забавлялись только тем, что считали, сколько раз он скажет свою фирменную фразу-сорняк «зн-зн-значит так, да». И чем больше он возбуждался, тем чаще ее произносил. Получив комнату, я и вовсе устранился от работы в комитете комсомола. Всё, время торжества единомыслия и комсомольского энтузиазма неумолимо подходило к концу. И вскоре пошли заявления простых комсомольцев о выходе из рядов ВЛКСМ, я сам знал некоторых из них. Система потихоньку сыпалась на всех уровнях.
Тем не менее, еще устраивались показательные «карательные акции». Поначалу в одной комнате общежития со мной проживал Женя Борисов — выпускник Омского ветеринарного института, он работал на нашем корпусе начальником цеха инкубации куриных эмбрионов (некоторые вирусы культивируются на них). Его подруга Валя Антонова была моей лаборанткой, она же мне эту историю рассказала (я в то время находился в длительной командировке). Женя был, в целом, неплохим парнем, но каким-то «не таким» — скрытным, с критичной ухмылочкой, себе на уме. Как-то он мне признался, что сам из семьи баптистов, имевшей восемь детей, он старший — сразу кое-что прояснилось. Хотя никаких миссионерских проповедей он не вёл, лежал себе на койке да помалкивал. Кстати, вот интересно, если режимному отделу не нравилась еврейская фамилия или национальность, то как выявить «неправильную» религию? Ведь графа «вероисповедание» в анкетах отсутствовала — вроде как, конституцией гарантировалась свобода совести. Но не сомневаюсь: заяви Борисов о своей нетрадиционной религиозной «ориентации» — дорога на «Вектор» ему была бы заказана железно. Однако работником он был прилежным, ответственным, потому и попал в начальники, пусть и небольшие.
В цеху Женя был единственным, кто имел высшее образование, к тому же молодой мужчина, остальные женщины. Кому, как не ему, быть политинформатором? О чем он там «информировал» коллектив, я не слышал, но догадывался. Вскоре в комитет комсомола пришел на него донос: человек, да еще руководитель, несет на политинформациях откровенную антисоветчину. Необходимо было разобраться. Может, и обошлось бы — дух Перестройки, «плюрализм мнений», как-никак — но на заседание случайно занесло высокоидейного Шуляка (а может, на Борисова «накатали телегу» не только в комитет комсомола). Слово за слово — обычно спокойного, даже флегматичного Женю понесло. Но вот из уст Шуляка прозвучала какая-то цитата Ленина, на что его оппонент выдал почти апокалиптическое, на тот момент: «Читайте сами своего Ленина!» Стартовавшее в стране «обновление социализма» не предусматривало затрагивания основы основ, поэтому «дедушку» Ленина пока не тревожили. До поры, до времени. А тут такое! Последним вопросом воинственного Шуляка был: «Зн-зн-значит так да, каково твоё жизненное кредо?» На что закусивший удила Женька не сдержался: «Война начнется — в плен сдамся!» Обычно, со слов Вали, он так шутил. Понятно, что после такого диспут продолжаться дальше не мог.
Борисова пригласили на партком — да пожалуйста: он и так смутно  догадывался, что на «Векторе» работать ему осталось недолго. Там он повторил своё выступление. На следующий день — приказ об увольнении и еще через два дня, пока Женя передавал дела на службе да сворачивался в общаге — повестка из военкомата, благо у него оказался «белый билет» (медотвод). Он вернулся в Омск. Бедная Валечка была безутешна...
Почему роль «Зевса-громовержца» отводилась Шуляку, а не секретарю парткома Осинникову? Парторг всегда выглядел задумчивым и спокойным, не тот напор. Только глаза у него становились всё грустнее и грустнее по мере того, как, по Горбачёву, «Перестройка расправляла крылья».
Ближе к славному 70-летию Октября в библиотеке института на «двухсотом» корпусе появился массивный стенд. Вверху — большой портрет Горбачёва с каким-то его высказыванием насчет величия грядущего юбилейного события, разумеется, с отражением судьбоносности взятого партией нового курса. А ниже шли портреты руководителей братских стран социалистического содружества размером поменьше, как и полагалось по рангу «младшим братьям». Рядом с их ликами — славословия по поводу значимости даты. В целом —  почти копии друг друга, но чем дружественнее страна, тем больше возвышенных слов. Самые ласковые — от болгарского «слона», а также от монгольского и вьетнамского лидеров. Самое сдержанное, практически без патетики — от лидера СРР (Социалистической Республики Румыния) Николае Чаушеску, что неудивительно: критичные капризные румыны всегда держались особняком в нашем пёстром разношерстном соцлагере. Почему я обратил на него внимание? Потому что «гений Карпат», как тогда величали главного румына на его родине, открыто не поддержал горбачёвскую Перестройку — отсюда и сухость его высказываний за юбилей. Кто б знал, что Чаушеску станет единственным из руководителей компартий братских стран социализма, кто лишится жизни при отстранении его от власти всего через каких-то два с небольшим года...
В общем, ни шатко, ни валко дело шло к знаменательной дате. Мы втайне надеялись на юбилейную праздничную «конфетку»: может что-то «выкинут» из дефицита или премийкой какой-нибудь угостят? А может и тем, и другим. В любом случае, будет несколько выходных дней.
И тут исчезает «главный по партии» Осинников...

*  *  *

«Всё! — точно щёлкнув бичом, выдала супруга. — Эту зиму, дорогой, мы должны быть с картошкой!» Я, конечно, и сам это понимал. Предыдущие две семейные (холостяцкая не в счет!) зимовки мы как-то перебивались, но с учётом грядущего пополнения семьи, «второй хлеб» превращался в стратегический продукт. Тем более, на арендованном «Вектором» совхозном поле, у села Верхний Коён, наливались последними соками собственноручно посаженные и взращенные драгоценные клубни — стоял благодатный август-месяц, близилась ответственная «корпоративная» картофельная страда. Погреб был нужен позарез.
Обычно самодельные земляные погреба были двух видов. «Бутылочкой» — расширяющаяся книзу полость без перекрытий, как правило, на одного хозяина. И обычный, более капитальный, с накатным перекрытием из брёвен. «Бутылочный» строился за два-три дня, но был менее надежным, поэтому я сразу решился на «накатный» вариант. Однако одному с брёвнами не справиться, требовался компаньон. И он нашелся — Володя Фролов, сосед по этажу, у него было двое детей. Он сам мучился без овощехранилища, а возможностей и средств на строительство капитального погреба с надстройкой у него, как и у меня, тогда еще не было. К тому же, погребной кооператив «Спир...», пардон, «Репка» находился в Кольцово, а погреб был желателен поблизости от общаги. В последний момент изъявил желание присоединиться к нам еще один сосед по общежитию — Серёга Быков: у него тоже скоро ожидалось пополнение семьи — второй ребенок. Мы с Володей не возражали: трое — это уже «партячейка». Серёга работал в механическом цеху и обещал сварганить творило (крышку погреба). Словом, кадром он оказался ценным, тем более, вырос в деревне и в процессе строительства дал много ценных советов. Вперёд!
Сперва исследовали места скопления самодельных погребов вокруг АБК — они маячили приоткрытыми творилами: народ в августе подсушивал овощехранилища перед их загрузкой. Погреба находились в лесу, в сторону овражного склона к ручью Забобуриха за водо-насосной станцией (в обиходе «ВНС-кой»), и на пустыре перед ограждением со стороны больницы. Решили остановиться на лесном варианте месторасположения, к тому же гнус в августе уже особо не донимал. За работу!
Стояли погожие деньки, но нужно было торопиться. В три пары молодых сильных рук глубокую яму, с уступами для укладки брёвен перекрытия вдоль вертикальных откосов, вырыли быстро. Работа спорилась, никто не отлынивал, мы были довольны друг другом. Порыскали в окру́ге по лесу в поиске недавно упавших сосен (береза не годилась: ствол кривой, гниет быстро) на перекрытия, распилили их по размеру ямы, притащили