Находка
– Боже мой, Неверов! Разрази меня гром! – восклицает Марк Грабовский, и тянет гостя за руку в сени. – Проходи, Булат, милости прошу! Только бардак у меня, извини. Вчера, понимаешь, старье привез, не отсортировал еще!
Из сеней с грудой каких-то предметов прошли в кухню с печкой и столом под окошком. Неверов, шедший впереди, остановился – ему загородил проход самовар с трубой набекрень. Всплеснув руками, Грабовский бросился к самовару; но в порыве неуклюжести, спровоцированном похмельем, опрокинул его, и страшный грохот сотряс затхлый воздух жилища. Сей миг из-под стола, вздыбив густую шерсть, вылетел кот с маленькими ушами, прижатыми к голове, и, прострелив Неверова дикими сверкнувшими глазами, убежал в комнаты.
– Ох, ох,– поднял самовар Грабовский и, поставив его на стол, устремил на гостя налитые кровью глаза с безуминкой.
– Раритет, Самоварыч-то! «Капрызин и сыновья». Расстрелян большевиками в двадцатом году, – указал он на дырку в стенке самовара, где был выгравирован герб Российской империи. – Но если его залудить, да запаять, генерал еще послужит во славу отечества!
– А генерал-то, видать, со спесцой! – бросил Неверов.
И перешагнув самоварную трубу, вошел в комнату, больше похожую на магазин, торгующий подержанными вещами, чем на жилье.
Учтиво и поспешно боком проскользнув перед Неверовым, Грабовский метнулся к вольтеровскому креслу, заваленному книгами.
– Присаживайся! – сказал он, быстро переложив книги в потрепанных корешках на ломберный стол. – А я щас чайку соображу, – он замялся, вспомнив, что чая нет.
– Не суетись Самуилыч, – снял рюкзак Неверов. – Вижу, у тебя котофей появился? – осторожно, оберегая больную спину, сел он в кресло. – Ну, прямо манул! Ни дать ни взять…
– Он и есть манул! – сообщил Грабовский, присев на пуф.
– Как манул? – вскинулся Неверов, охнув от боли в спине. – Не может быть!..
– Котенком его нашел. На городской свалке! – быстро зашептал Грабовский, наклонившись к гостю. – Видно, ястреб его потрепал. Ну, выходил бедолагу. Думал, убежит. А он привык, понимаешь. Но, чтоб погладить его, ни-ни. Не любит он нас, двуногих. Хоть тебе что!
– А за что ему нас любить? Их, манулов-то, почти не осталось в мире. Истребили! – простонал Неверов. – Да что там! Половина животных, некогда деливших землю с нами, человеками, вымерло! – тяжело вздохнул он.
Грабовский знал, что этот стон вырвался из самого сердца Неверова, любящего и уважающего природу.
– Погляди, что в тайге делается! – вовсе разошелся гость. – Черные лесорубы лес оголяют! Богатые и успешные как били, так и продолжают бить зверей. Тот же Греч бьет все, что под руку попадается! Что плохого бедная косуля или изюбр ему сделали? Кушать ему нечего? Ради забавы убивает! А на днях пошел я на болота за клюквой, а там Царевич, сынок его непутевый. С ружьем. Черт знает, чего он там рыскал! Капец, мол, твоим волкам, говорит и лыбится. А в глазах огонь почище, чем у хищного зверя. Я вроде как не понимаю, о чем он. А сам, думаю, неужто он прознал про волчью нору! Там, в норе-то, волчица с волчонком поселились. Недалеко от зимовья. Помогал я им, – в глазах Неверова заблестели слезы. –Никого не пощадит, Денис-то. Ни волчонка, ни его мать…
– С него станется! – покрутил пальцем около виска Грабовский, зная не понаслышке, какой он, этот Денис по прозвищу Царевич, слабоумный, но хваткий и жестокий сын местного заводчика Греча.
И ему захотелось жаловаться, когда он вспомнил, что сидит без гроша.
– На днях, – забормотал он. – Тоже история. Старик один помер. Прибыл из Москвы его внук. Холеный, вальяжный юноша. Я к нему, так, мол, и так, могу очистить квартирку от вещей. Он и рад, что самому не нужно копаться в хламе, кому-то отдавать или продавать. Забирает деньги, сует мне ключ от квартиры и говорит: «Оставь пустую хату, мне тут ничего не надо!». Стал я разбирать вещи и наткнулся на архив. Письма, фотографии, награды. Показал ему. Он глянул и говорит, давай сюда орден Красной Звезды, а остальное сожги, у меня, мол, места в сумке нет. Он здесь шубу из волчьего меха купил, а я вот на бобах остался…
– Покупают хоть? – спросил Неверов, кивнув на полку, где среди винила, фарфора, книг и чеканок с изображением парусников, стоял катушечный магнитофон «Юпитер», отживший свой век.
– Какой там! – вздохнул Грабовский. – Люди сами несут старье. Купи, мол, Самуилыч, выручи! Что я могу!
– Да уж, – не нашелся, что и сказать Неверов мыслями шагая по тайге к своим подопечным.
И полез рукой в рюкзак, чтобы показать Грабовскому свою находку.
Но на комоде задребезжал старинный телефон из темного дерева, и старьевщик подскочил как ужаленный!
– А, это вы… – сказал он в металлическую трубку, и его лицо приняло напряженно-хмурое выражение. – Но я вам говорил русским языком, что не продаю иконы... Что? Сколько? Да, но…
Грабовский побледнел как смерть.
– Триста штук п-предлагает! – зашептал он, прижав трубку к груди, а другой рукой, свободной, указывая на божницу с иконой Пресвятой Богородицы, мерцавшей багрово-медовыми красками в углу на отдельной полке. – Прямо не знаю…
Но Неверов только плечами пожал. Как тут советовать? Он знал, что после смерти жены Грабовский стал пить горькую, обнищал, был кругом должен. А Грабовский оглянулся на икону, и ему показалось, что на груди у Богородицы вместо Младенца проступило лицо юной Веры, его любимой жены, умершей родами…
– Ало! – закричал он в трубку, видно, собрав волю в кулак. – А что тут думать! Сказано, не продаю. Что? Ах, вот как… Да пошел ты…
Грабовский положил трубку.
– Достал, понимаешь! – проговорил он плачущим голосом, сев на пуф, и его рука запрыгала по ломберному столику. – Шельмук звонил. Да, он самый. Из аппарата. Коллекционер икон, понимаешь. Как-то раз приехал сюда на отстрел волков. Купил у меня статуэтку с шутом верхом на свинье. И увидел икону. Продай, и все тут! Она, икона-то, мне от деда досталась. Верочка моя жена, царство ей небесное, ее любила. Икону-то. А он не отстает. Теперь вот грозится прикрыть мою лавку. Гори оно все синим пламенем...
Грабовский закашлялся, лицо его посинело, и сам он, тучный, низенький, как будто стал еще меньше, «выпустив пары».
Неверов негромко матюгнулся в адрес чиновников, сидя как на еже. Ибо думал он сейчас только об одном. Трое суток об этом думал, пока хворал и не мог подняться с постели, – как там волчица и волчонок? Живы ли?
– Глянь вот… – вынул он из рюкзака фотоаппарат в кожаном чехле. – На болотах нашел. В тот день, когда с Царевичем там пересекся. Местные туда не суются. Может, кто из пришлых ягодников обронил?
– Минольта, – пробормотал Грабовский, взяв дрожащими руками японский дальномерный фотоаппарат. – Говоришь, на болотах нашел?
– Чего ты? Не веришь что ли? – нахмурился Неверов.
– Тю! Но, понимаешь, этой камере место в музее, а не на болотах. Вишь, работает… – щелкнул он затвором. – И фотопленка, кажись, в ней… Так ты продать ее хочешь, или что?
Голос у Грабовского дрогнул
– Зачем? – поднялся Неверов. – Оставь покуда. Я теперь в тайгу. Пленка, говоришь? – указал он глазами на камеру.
– А это мы сейчас проверим, Булатушка! – засуетился Грабовский. – Такое, знаешь, иной раз попадается на этих самых пленках, мама не горюй, – кивнул он на полку, где лежали фотоаппараты: «Зоркие», «Зениты», «Киевы» – с объективами и без оных.
– Проверь! А я пойду, – взял свой мешок Неверов. – Звякни мне на сотик, если что, – добавил он, надев рюкзак
Грабовский шмыгнул крупным пористым, как губка, носом и клятвенно обещал, что непременно позвонит.
Грезы
Проводив Неверова до калитки, Грабовский, потирая руки, вернулся в дом.
– Тысяч на тридцать тянет! – вслух пробормотал он, схватив с кресла «Минольту» с редким объективом.
И вдруг заметил на чехле камеры тиснение с остатками позолоты. Он взял с полки лупу, подошел к окну и стал разбирать английские слова, поворачивая чехол к свету так и сяк.
– To my grandson Colin... With love… Grandfather Paul Rogers… – прочитал он с третьей попытки.
– Внуку от дедушки, стало быть, – в раздумье пробормотал он, мучительно вспоминая, где он мог слышать эту фамилию?
– Роджерс!
И хлопнув себя по лбу, кинулся в кухню, опрокидывая пуф.
– На днях следователь возбудил по факту безвестного исчезновения студента Колина Роджерса уголовное дело по статье «Убийство», – забормотал он, схватив со стола газету «Шанс».
Газетные строки прыгали. Он положил газету на стол и, прижав ее ладонями, продолжил:
– Из Америки прибыла его обеспокоенная мама. Она просит о помощи всех неравнодушных людей. И объявляет награду за любую информацию о сыне в размере ста тысяч рублей…
– Сто тысяч! – оцепенел Грабовский, глядя на портрет американца, отчасти похожего на Брэда Питта…
[justify] На его лысину села муха. Он хлопнул по ней ладонью. Но промахнулся и счастливица, избежавшая смерти, вылетела в приоткрытую
Спасибо коту манулу, что убил грабителя и справедливость восторжествовала!