С задумчивым вздохом Грабовский повесил пленку на веревку, протянутую через весь подвал из угла в угол. Сел на табурет. Но тотчас вскочил. Подошел к столику, на котором стоял увеличитель «Ленинград», включил его шнур с вилкой в сеть.
И пока он расставлял кюветы; наполнял водой эмалированный таз для отпечатков; искал, чертыхаясь, щипцы, – пленка подсохла.
Грабовский поместил ролик в держатель для негативов. Нашел кадр с персонажем. И развернул пантограф, увеличив изображение в разы.
Отпечаток вышел серым, неважнецким.
Грабовский поднес его к фонарю.
– Могилу никак копает? – промолвил он, разглядывая снимок с человеком, стоящим в яме где-то в овраге, поросшем елками.
Грабовский ругнулся, двинул пленку дальше и нашел другой кадр. В этот раз фотограф «стрелял» по персонажу с другой стратегической позиции, но опять-таки издали, откуда-то сверху, не заботясь о ветках, попавших на первый план. Что за черт, заинтересовался Грабовский.
Он спроецировал изображение на лист фотобумаги.
Снимок получился так себе, но…
От неожиданности он выронил щипцы, ударившиеся об пол с металлическим звоном, а его сердце подпрыгнуло и застучало в горле.
– Ах, ты гаденыш! – выдохнул он с выражением мучительной боли на лице.
И напечатал еще с десяток фотографий, на которых ни кто иной, как Царевич, сынок Сашки Греча, держит за гриву тощего волчонка со связанными лапами…
Мгновенно вспомнился Неверов, как он переживал за своих подопечных, о волчице и волчонке. И скорей, скорей, будто от этого зависела чья-то жизнь, Грабовский наклеил отпечатки на хромированные пластины электроглянцевателя, закрепил их холстиной и заходил по подвалу быстрыми шагами взад-вперед, ожидая когда высохнут снимки. И перед его мысленным взором всплыл альбом для фотографий с надписью на обложке «Наш божок», который по пьянке показал ему Греч в лихих девяностых.
Наш божок
Детские фотки Сашеньки Греча в том альбоме с обложкой из малинового бархата были сплошь цветными, хотя, в те времена, когда они были сделаны, такую роскошь, как цвет, мало кто мог себе позволить из рядовых граждан. Но Сашенька Греч родился в богатой семье большого общепитовского начальника, а его мать работала главным бухгалтером в универмаге. Так что своего «божка», как они его называли, они не ограничивали ни в чем, полагая, что ребенок должен расти раскрепощенным, а не зажатым винтиком, и главное, ни в чем не нуждаться.
– Вот с нее-то, с этой машинки-то, все и началось! Я уже тогда обожал технику! – тыкал пальцем Греч в фотку, где он, белокурый бутуз с пузцом, в шортиках и в ковбойке, прижимал к груди чудо-машинку красного цвета, копию Шевроле выпуска 1960-го.
И в порыве откровенности рассказывал, каким умным и расчетливым он был в детстве, когда хотел получить от родителей желаемое. Нет, в истерике он не падал, не дрыгал ногами, а просто брал деревянный меч и шел вперед, сметая со своей дороги коллекционные вазы матери, а она плелась следом с веником и совочком и быстренько прибирала за ним осколки и сор, дабы «наш божок» не расстроился, оглянувшись на содеянное. Грабовский не сомневался, что так оно и было. Ибо детское неистовство Греч сохранил на всю жизнь, и когда рухнул союз советских социалистических республик и в стране начался передел экономического пространства, «Греча», – такое было у Сашки погонялово, – стал брать у других то, что ему очень хотелось. Рэкет и запугивание тех, кто портил ему настроение тупой упертостью, то есть не хотел отдавать ему то, что он так желал прямо здесь и сейчас, – приносили результаты. А желал он «малого» – заводик по производству тормозных колодок для авто плюс автосервис. Так что лобовые стекла у иномарок, мешавших ему перестроиться на дороге, разлетались вдребезги, когда он, разъяренный, выскакивал с бейсбольной битой из машины. Ибо не любил тех, кто заступал ему дорогу.
Но так было до рождения его сына Царевича, когда бандитский период самоутверждения вдруг завершился его женитьбой на местной красавице, из-за которой он еще в школе ранил из отцовского ружья одноклассника, не желая делить с ним цыпочку. К тому времени он понял, что пресс отвержения не дает ему самостоятельно управлять своей жизнью. Говорил, что все его предали! Но страшно ли было это для него?
– Да по барабану! – обводил он собутыльников свирепым взглядом, сжимая в руке стакан с водкой, а в другой – шампур с кусками жареной оленины.
– Быдло и завистники не могут не порицать!
И Греч, директор завода, вел себя на предприятии как тиран, придирчивый и капризный. И когда кто-нибудь из работяг допускал провинность или бунтовал по поводу невыплаты зарплаты, то его просто выгоняли за ворота, где стояла целая армия безработных, готовых отдать себя в рабство и трудиться в поте лица за гроши.
Но его тревога продолжала расти. Ему казалось, что он тонет в болоте, захлебываясь тиной. Он кричал во сне, звал на помощь. Но никто не протягивал ему руки. Его жена глотала опиаты, запивая их алкоголем. Все чаще стал прикладываться к бутылке и он, а когда напивался, то хвастался прошлым. А копившуюся злобу вымещал на зверье, отправляясь на охоту вместе со своим дружком, начальником убойного отдела Косовым.
Одно было у него утешение и оправдание его грехов – сын Денис. Ради него Греч старался быть добрее к людям, но из этого ничего не выходило: натура его брала вверх над формой, в которую он насильно стремился себя загнать. А Денис, подрастая, понял, что его предок замочит любого, кто обидит его, Царевича. Завод был вторым его домом, где он околачивался с детства, считая рабочих слугами, рабами: что, мол, с ними считаться!
Грабовский вспомнил, как однажды Царевич прикатил на завод на новенькой «Хонде». И по дороге в заводской офис, проходя мимо Иваныча, – пожилого седовласого охранника, – который ползал на карачках и выдергивал траву, выросшую между плитами тротуара, пнул его. Иваныч упал на четыре кости. А Денис, как ни в чем не бывало, зашел в офис.
– Ну и на кой ты навесил Иванычу? – нахмурился Греч, видевший из окна эту сценку.
– А чего он какой-то фигней занимается, а заводские ворота не закрыл! – отвечал Царевич, рассмеявшись. – Старый он уже… – бросил он, упав в директорское кресло.
На другой день Иваныча уволили. А он, можно сказать, вынянчил Царевича, когда умерла жена Греча, и тот стал таскать сына на завод и оставлять его под присмотром Иваныча.
Ровно через неделю после этого, так сказать, инцидента, пинок под зад получил и он, Грабовский, работавший на предприятии Греча специалистом по логистике. Уволил он его с клеймом «вор», обвинив в краже горючки, дабы заткнуть ему рот, немало знавшему о финансовых аферах, творящихся на предприятии…
– Но есть высшая справедливость, есть она, матушка! – поднял указующий перст к потолку Грабовский, так нежданно-негаданно получив возможность свести счеты с «врагами человечества», и, быть может, оказать помощь в поисках пропавшего американца.
И стал засовывать отглянцованные фотографии в конверты из оберточной бумаги.
Искушение
Не дозвонившись до Неверова, – его «сотик» был вне зоны досягаемости, – Грабовский решил действовать самостоятельно.
Первым делом он посетил редакцию газеты «Шанс» и отдал редактору конверт №1 со снимками, напечатанными с фотопленки из «Минольты». Рассказал журналистам, что фотоаппарат был найден Неверовым в тайге, и что скорей всего он принадлежит пропавшему студенту из Америки Колину Роджерсу.
Затем он направился в гостиницу «Белый лебедь», где остановилась мать Колина.
– Господи, сохрани и помилуй! – взывал он к небесам, распинаемый на кресте между мыслями о ста тысячах и бедой, постигшей мать Колина Роджерса.
Но побороть искушение у него, горького пьяницы с ослабевшей волей, не было сил, и от этого он страдал еще больше.
Администратор Оксана, юная женщина с длинными изящными ногами, выслушав Грабовского, и мельком взглянув на его паспорт с «Большим гербом» России, позвонила по телефону, и, видно, получив добро, сказала:
– Пойдемте! Она ждет.
Они поднялись по лестнице, покрытой ковром, на второй этаж, прошли по длинному коридору, и Оксана постучала в двери номера с табличкой 18.
Мать Колина Роджерса оказалась высокой и сухой, загорелой дамой лет пятидесяти с заплаканным лицом и коротко остриженными седыми волосами, подкрашенными в синий цвет. На ней были джинсы и черная майка, обнажавшая ее плечи и грудь, покрытые веснушками.
– Хелло, миссис Смит, – приветствовала ее Оксана, владевшая английским языком.
По приглашению американки они прошли в комнату, и присели на стулья возле круглого стола, на котором стояли бутылки с кока-колой, бокалы и ваза с фруктами. Оксана затрещала по-английски, кивая на Грабовского, а он, не теряя времени даром, вынул из своей спортивной сумки «Минольту» и положил ее на стол.
Увидев «Минольту», миссис Смит вскочила со стула и, взяв фотоаппарат, прижала его к груди.
– О, май сан… Где он? Я хочу видеть сын! – забормотала она, путая английские слова с русскими, и стала что-то быстро говорить Оксане.
[justify] – Она говорит, что этот фотоаппарат принадлежит ее сыну Колину, и что это семейная реликвия, с которой Колин не расставался. И она спрашивает, знаете ли вы, где он? – перевела Оксана и добавила, одернув юбку:
Спасибо коту манулу, что убил грабителя и справедливость восторжествовала!