– Дуры проклятые! – вытаращив глаза, потряс газетой Грабовский.
И бац! – будто по мановению волшебной палочки, на столе появилась запотелая чекушка и миска с малосольными огурцами. Грабовский сглотнул слюну и протянул руку к сияющим сквозь века и пространства слезам Христа, но за его спиной вдруг раздался хрипловатый кашель, и кто-то сказал ржавым голосом, будто с пустым ведром на голове:
– А виной всему-с – водка!
Грабовский оглянулся. Хмуро, по-стариковски на него глядел Самоварыч. И он со стыдом вспомнил, как вчера, выпив всю водку и пиво в одну физиономию, он стал с упрямством помешанного свистеть в свисток, коим была снабжена ручка старинной английской кружки, чтобы позвать лакея и повторить. Но сидел-то он не в ливерпульском пабе среди моряков и корабельных воров, давно пьющих эль на том свете, а в своем доме. И свистки летели в пустоту ночи как сигналы бедствия.
Осатанев от свиста, Барсик заметался по кухне и убежал в подпол. Грабовский хотел заплакать. Но слезы будто прилипли к глазам. Сцепив пальцы рук, он смотрел на самовар, а самовар – на него. И Грабовский сам не заметил, как стал рассказывать ему о Верочке, своей покойной жене, которую он так любил, единственную во всем мире, и которая любила его. И как она вечно трудилась: готовила, мыла посуду, наводила порядок в доме.
– За всем успевала! – мычал он в тоске. – Ах, горе! Какое горе!
Самоварыч слушал и вздыхал. Грабовский явственно слышал эти вздохи, не удивляясь уже ни чему. Заговори самовар человечьим голосом, и это бы не удивило его. Вещь - то она вещь, а, поди же ты, тоже с судьбой, думал он, глядя на Самоварыча, расстрелянного в гараже губчека вместе с тульским гравером Тарлыкиным, когда тот, будучи в запое великим постом 1923 года, запамятовал, что на дворе советская власть, и вместо портрета Ленина выгравировал на самоваре «Большой герб» Российской империи с двуглавым орлом.
– Но лучше б, меня переплавили тогда, чем так, из нагана, – казалось, силился сказать Самоварыч, тускло отсвечивая простреленным туловом. – Ибо тайна бытия не в том, чтобы только жить, а в том, для чего-с жить!
Грабовский согласно кивал головой и думал, что все чушь и ерунда, если ты ни кем нелюбим, никому не нужен…
– Но насчет переплавки ты это брось, братец!
И бил себя кулаком в грудь, обещал Самоварычу, что даст ему вторую жизнь! А потом уснул, уронив голову на скрещенные руки. И вот на тебе! Самовар-то и вправду заговорил! Явно не одобряя его питейные заботы…
– Ничего, брат, – виновато пробормотал Грабовский, улыбаясь Самоварычу заискивающей улыбкой. – Дай срок, будет и у нас чаепитие в Мытищах!
А сам подумал: «Плохо дело! Чего это я? Какие Мытищи? Эх, выпить бы!»
– Именно! – донесся писклявый голосок из подпечья. – Выпить! Ибо п’гомедление сме’гти подобно, – закартавил тенор. – Музыку для товаг’ища!
И Грабовский услышал, как в горнице щелкнула ручка магнитофона «Юпитер», и хор младенцев грянул, будто с небес:
Эх, водочка, как трудно пьются первые сто грамм!
– Ага, ага! Коли с устатку, да не евши, ох, ох, тяжело! – ворвался в ангельские голоса, баритональный бас разбитного молодца.
Эх, водочка, потом идет пол-литра пополам!
– поддержал молодца хор с учетверенной силой.
– А вот это кое-что, но все-таки не то, ей-богу! Ага, ага! –
Сытно икнул удалец, видно накатив родимую, и вдруг возопил всем своим пьяным нутром:
Праздника хочу! Душа, е, болит!
И сей миг дом наполнился душераздирающим пением цыган, заплакали, зарыдали скрипки, и обладатель больной души, вскрикнув в тоске: «Однова живем!» – пустился в пляс, да так заприседал, затопал, что заходил ходуном пол в доме, и тонко зазвенела стеклянными висюльками люстра, а Самоварыч, вздрогнув, закачался и прогудел против воли, подпевая убиенному Тарлыкину:
Эх, раз, еще раз, еще много-много раз!
Вдруг все стихло, ушло вдаль, будто небесный «звукарь» обесточил вселенную, и Грабовский услышал знакомый жиденький голосок из печного лаза:
– Приветствуем, мол, вас, дорогой товарищ! Понимаем, какая основная причина вашего архискверного состояния, но, увы-с – поиздержались! Хлебца не на что купить, дабы накормить стомиллионное стадо детишек из певчих. Среда, так сказать, заела…
Грабовский хотел было перекреститься, но не смог пошевелить рукой – одеревенела!
– Воля ваша, – продолжал трещать нежить, – но отвергать триста штук, предложенных вам за фетиш, я бы не назвал мудрым решением. Ну, ну, не обижайтесь! Тут больше виноват ваш Христос, а не вы. Зачем Он обещал миллионному стаду хлебов и успокоения, коли они будут исполнять неосуществимые нравственные заветы? Тогда как людям необходима реальная власть, способная правильно распределить эти хлеба. Хе-хе… Не так ли, Марк Самуилович? Но мы это сейчас устроим! Исключительно только для вас. Уан, ту, фри!
И фьють! – Грабовский оказался в гипермаркете с неоновой вывеской «Бери – не хочу!» над входом.
– Да, да, сюда! – пискнул нечистый и толкнул его острым кулачком в спину. – Чего вы? Гулять, так гулять!
– А деньги? – пробормотал в растерянности Грабовский, боясь оглянуться. – У меня денег нету!
– Ну вот, опять двадцать пять! – с укоризной в голосе воскликнул искуситель. – Что за рабская психология! Для граждан, пострадавших от оборотней, засевших во властных структурах, тут все бесплатно!..
И в глазах Грабовского зарябило от экзотических этикеток на пузатых бутылках, коими были уставлены полки снизу доверху в винном отделе. Шаря по ним глазами, он запрокинул голову назад, но вместо потолка с камерами наблюдения, увидел небо, где скучивались облака: одно облако было похоже на черта, другое – на свинью, а третье на остров.
И под набрякшим веком Грабовского всплыл райский остров с лагуной, площадью 30 гектаров с гаком, который он тотчас и купил в аренду на сто лет. В тропических трусах он возлежал в шезлонге на балконе белокаменной виллы, построенной в итальянском вкусе, и, потягивая чай с ромом, глядел на необозримый океан, где едва приметными точками белели яхты. А на полу, выложенном римской плиткой, радостно гудел, сияя на солнце, самовар «Капрызин и сыновья» с запаянной дыркой в тулове и как будто хотел сказать: «Ну, теперь и я доволен! Эх, знать бы наперед, как оно все обернется, не досаждал бы этому дураку!»
Вдруг страшная, незнакомая сила подбросила Грабовского с места. Он схватил со столика подзорную трубу и стал смотреть в нее на море, на лодки. И на бушприте одной из яхт вдруг увидел Веру, свою жену. Живая и здоровая она махала ему загорелой рукой!
– А где давешняя рыба, что от ужина осталась? – забежал на балкон Барсик.
Боясь потерять в синеве моря Веру, Грабовский придушенно пробормотал:
– Не знаю где рыба… Ступай, Барсик, ступай, нечего тут!..
– А кто знает? – не унимался Барсик.
И дивное видение исчезло…
А Грабовского швырнуло с небес в кухню, где на столе под окошком сидел Барсик и брезгливо нюхал скелет тарани по 15 рублей за штуку, торчащий из пивной кружки.
Фотоувеличение
Увидев на столе газету «Шанс» с портретом американца, Грабовский все вспомнил и с легкостью, несвойственной его габаритам, засеменил в горницу. Обуреваемый скачущими мыслями о пропавшем парне и вознаграждении, он схватил со стола «Минольту» и, недолго думая, нырнул в подпол, где была оборудована фотолаборатория.
Не зажигая свет, в темноте, открыл камеру. И пальцем нащупал в ней контейнер с фотопленкой. Вынув контейнер, ощупью зажег фонарь.
От красного фонаря легли на стены и пол странные тени. И когда Грабовский посмотрел на них, то ему показалось, что он давно помер и теперь в подвале копошится его тень.
– Ну, помер, не помер, а надо! – вспомнил он про обещание, данное Неверову.
Хотя был уверен на девяносто девять из ста, что пленка из камеры, найденной на болотах, испорченная.
Выключив фонарь, он перемотал пленку на спираль фотобачка. И, глянув на часы «Победа» с красной звездой на циферблате, залил в бачок проявитель, благо, что совсем недавно он печатал портреты Веры, и химикаты, разлитые по бутылкам, еще не устарели.
– Уф! – опустился он на табурет.
В подвале без доступа воздуха ему стало совсем худо. Сердце стучало как станковый пулемет. Погруженный в свои мысли, он почти забыл, что чего-то ждет, а когда снова глянул часы, то увидел, что время, необходимое для проявления пленки, истекло.
Сделав над собой усилие, он поднялся с табурета, вылил из бачка проявитель в раковину. Открыл кран и промыл пленку водой. Налил в бачок фиксаж. Подождал.
– Ну, надо же! – пробормотал он, вынув фотопленку из фиксажа и увидев с десяток негативов, годных для печати.
[justify] Однако на кадрах не было ничего интересного. Какие-то горы, распадки, озеро с островом, на котором росло одинокое дерево. И только на нескольких кадрах
Спасибо коту манулу, что убил грабителя и справедливость восторжествовала!