Edna St. Vincent Millay
Only Until This Cigarette Is Ended
Only until this cigarette is ended,
A little moment at the end of all,
While on the floor the quiet ashes fall,
And in the firelight to a lance extended,
Bizarrely with the jazzing music blended,
The broken shadow dances on the wall,
I will permit my memory to recall
The vision of you, by all my dreams attended.
And then adieu,—farewell!—the dream is done.
Yours is a face of which I can forget
The color and the features, every one,
The words not ever, and the smiles not yet;
But in your day this moment is the sun
Upon a hill, after the sun has set.
Пока табак есть в тонкой сигарете
Пока табак есть в тонкой сигарете,
на кончике краснеет огонёк,
я стряхиваю пепел в камелёк,
внимая звукам джаза на кассете.
Причудливо изломанные тени
скользят под упоительный фокстрот.
И кажется, что призрак твой войдёт
из памяти моей и сновидений…
И вот тогда: adieu, – прощай! – химера;
сбылась моя заветная мечта…
И у меня есть искренняя вера:
пусть заслонят твоё лицо года –
для слов твоих нет в памяти барьера,
пока есть свет, пока течёт вода…
* * *
What lips my lips have kissed, and where, and why,
I have forgotten, and what arms have lain
Under my head till morning;
but the rain Is full of ghosts tonight, that tap and sigh
Upon the glass and listen for reply,
And in my heart there stirs a quiet pain
For unremembered lads that not again
Will turn to me at midnight with a cry.
Thus in winter stands the lonely tree,
Nor knows what birds have vanished one by one,
Yet knows its boughs more silent than before:
I cannot say what loves have come and gone,
I only know that summer sang in me
A little while, that in me sings no more.
* * *
С кем целовалась, где и почему
до самого утра? Не вспомнить мне…
Чьи руки обнимали в тишине?
Не знаю… Призрак-дождь полощет тьму,
стучит в стекло, вздыхает: – Дай ответ ...
Внутри ж меня не утихает боль
за них, парней забытых… Хоть уволь,
не вспомню тех, которых больше нет.
Так дерево зимой одно стоит,
забыв про щебет улетевших птиц.
Лишь ветви помнят листьев шум…
И мне не вспомнить рук, имён и лиц –
любви прошедшей память не хранит –
другого не приходит мне на ум…
Sonnet XVI
I, being born a woman and distressed
By all the needs and notions of my kind,
Am urged by your propinquity to find
Your person fair, and feel a certain zest
To bear your body’s weight upon my breast:
So subtly is the fume of life designed,
To clarify the pulse and cloud the mind,
And leave me once again undone, possessed.
Think not for this, however, the poor treason
Of my stout blood against my staggering brain,
I shall remember you with love, or season
My scorn with pity, —let me make it plain:
I find this frenzy insufficient reason
For conversation when we meet again.
Сонет 16
Я - женщина... И оттого страдать
мне суждено... Так нам диктует пол.
Любовь к тебе лишь меньшее из зол,
но чувств не удаётся мне сдержать,
когда лежишь ты на моей груди,
и неподвластны пульс и разум мне,
когда без сил, когда всё в пелене,
когда не знаешь, что же впереди...
Не обольщайся же своей победой;
не торжествуй, что разум мой ослаб.
Когда уйду я - память исповедуй
о нашей встрече, мой невольный раб...
Но мой порыв - не повод для беседы
при случае, и не любви этап.
* * *
Once more into my arid days like dew,
Like wind from an oasis, or the sound
Of cold sweet water bubbling underground,
A treacherous messenger, the thought of you
Comes to destroy me; once more I renew
Firm faith in your abundance, whom I found
Long since to be but just one other mound
Of sand, whereon no green thing ever grew.
And once again, and wiser in no wise,
I chase your colored phantom on the air,
And sob and curse and fall and weep and rise
And stumble pitifully on to where,
Miserable and lost, with stinging eyes,
Once more I clasp,—and there is nothing there
* * *
Она приходит, чтоб смутить покой;
воспоминания чтоб пробудить,
а может, для того, чтоб погубить,
о чём всегда я думаю с тоской.
Но каверзная мысль исподтишка
вдруг проникает в голову мою:
пусть даже ты пустой, как холм песка,
но я по-прежнему тебя люблю.
И снова твой преследуя фантом,
я погружаюсь в дерзкую мечту
о новой встрече с личным божеством;
но падаю, реву и как в бреду
встречаюсь с одиноким беглецом,
и с плачем обнимаю пустоту…
* * *
Sorrowful dreams remembered after waking
Shadow with dolour all the candid day;
Even as I read, the silly tears out-breaking
Splash on my hands and shut the page away.…
Grief at the root, a dark and secret dolour,
Harder to bear than wind-and-weather grief,
Clutching the rose, draining its cheek of colour,
Drying the bud, curling the opened leaf.
Deep is the pond—although the edge be shallow,
Frank in the sun, revealing fish and stone,
Climbing ashore to turtle-head and mallow—
Black at the centre beats a heart unknown.
Desolate dreams pursue me out of sleep;
Weeping I wake; waking, I weep, I weep.
* * *
Печаль от сновидений неотвязных;
тень грусти на душе моей с утра;
потоки глупых слёз и мыслей разных;
страницу эту закрывать пора.
Скорбь в сердца глубине за дверью тайной,
чем скорбь от долгого дождя скверней.
Поблекли лепестки у розы чайной;
бутоны ссохлись от тоски у ней.
Глубокий пруд с прозрачною водою;
плеск рыб в дремотно-сонной тишине;
но в омуте под каменной плитою
чужое сердце бьётся в глубине…
Я слёз своих безудержных не прячу.
Проснусь и неутешно плачу, плачу…
|
