– Не сметь… В моем особняке…
Зюзьков толкнул старику так сильно, что тот едва не упал.
– Пошел! Старый дурак!
Мирославлев вбежал вверх по лестнице. Схватил Зюзькова за воротник. Тряхнул. Он знал, что не пристало интеллигенту хватать человека за шиворот, но в гневе он терял власть над собой.
Лицо Зюзькова выразило растерянность и испуг.
– Только подлец может так себя вести! – крикнул Владимир. Его темно-карие глаза сверкали.
В коридор поспешно вышла Варька. Он отпустил Зюзькова. Она стала между ними, лицом к Мирославлеву, широко расставив руки.
– Все, все, остыньте!
В дверях показалась пьяная Матрена. Она оглядывала всех бессмысленным взглядом, пытаясь понять, что происходит.
Зюзьков уже оправился после неожиданного нападения. Теперь его лицо выражало не страх, а ненависть. Варька мотнула головой в сторону старого князя.
– Это он виноват. Приперся к нам. Без всякого стука, без всякого тебе здрасьте. Как к себе домой. Вот брат и осерчал.
– Но вы же знаете его состояние.
– Ну, все! Забудем.
– Позвольте, Аркадий Дмитриевич, – сказал Владимир, взял за руку старика и повел вниз по лестнице.
– Ты пожалеешь об этом, Мирославлев, – с угрозой процедил Зюзьков.
Князь покорно следовал за Владимиром, бормоча:
– Холопы… Забыли свое место…
5
Однажды Марина спустилась к матери за солью. И увидела, как из квартиры Натана Маца выходит женщина в очках. Марина ее узнала. Это была жена Зубова. Они вежливо поздоровались. В другой раз она заметила, что Эсфирь вышла от Маца с двумя мальчиками-подростками. У обоих тонкие губы были плотно, по-зубовски, сомкнуты. На работу Марина ходила через сквер. Возвращаясь как-то вечером из библиотеки, она снова увидела этих мальчиков. Они играли в снежки с Мацем. Через два дня мальчики опять играли в сквере в снежки. Только на этот раз с Зубовым. У Марины забилось сердце. Он ее не видел. Марина к нему не подошла.
Дома была лишь Клава. Она делала уроки в своей комнате. Муж с работы еще не вернулся. Марина стала готовить ужин. В дверь позвонили.
Марина открыла. И увидела Зубова. И вновь у нее заколотилось сердце.
Внешне он не изменился. Лишь волосы поредели. Она пригласила его войти. Они сели на диван в гостиной. Показалась Клава, вежливо поздоровалась, с любопытством взглянула на Зубова и опять исчезла.
Он молча смотрел на Марину каким-то новым взглядом. Словно впервые увидал ее красоту. Молчание становилось неловким.
– Снова сводит нас судьба, – заговорил Зубов. – Я прихожу сюда сынов проведать. Эсфирь и Натан не возражают. Натан Мац, поэт, под вами живет. – Марина кивнула. – Они теперь супруги. Мы с ней развелись. Не сошлись… – он улыбнулся, – в политических убеждениях. Она теперь ярая коммунистка. – Зубов немного помолчал. – Натан принял мальчиков как своих. Эсфирь говорит, он вообще всех детей обожает. – Он не отрывал глаз от Марины. Ее смущал этот взгляд. – Теперь к делу. Я пришел из-за Эсфирь. Ее, как партийного работника, собираются отправить на работу в какой-то маленький городок. Понизив в должности…. Борьба с зиновьевцами, вы же знаете… Тогда я не смогу видеть детей. Я ничем помочь не могу. Простой счетовод. А ваш муж занимает важный пост. Не мог бы он воспрепятствовать этому переводу?
– Хорошо, я скажу ему, – произнесла Марина и встала. Зубов тоже поднялся.
– Спасибо!
Он подождал, не скажет ли она еще что-нибудь. Но Марина молчала. Зубов попрощался и ушел.
Марина взволнованно прошлась взад и вперед по комнате. Эта встреча пробудила старую любовь. Она не умерла в ней, а только дремала.
Ей показалось, что в Зубове произошла перемена. Не чувствовалось в нем больше внутреннего горения, самоотверженного служения высокой идее. Он как будто стал приземленнее. И человечнее.
За ужином она передала мужу просьбу Зубова.
Тот нахмурился. От этого его некрасивое лицо стало еще некрасивее.
– Эсфирь Зубова? Бывшая левая эсерка? – Он говорил ворчливым тоном. – Знаю такую. Но нам-то она кто? Меня самого могут уволить в любую, скажем, минуту. Я сейчас тише воды, ниже травы… Ладно, попробую. – Он усмехнулся. – Чего не сделаешь ради любимой жены!
Как Марина выполняла все просьбы Зубова, так Матвей выполнял все ее просьбы. Случай с Полиной был исключением.
Эсфирь оставили на прежней работе.
Свое успешное вмешательство Матвей прокомментировал так:
– Значит, я еще что-то значу! – Вид у него был довольный.
Пришла Эсфирь, горячо благодарила. Принесла свежеиспеченных пирожков.
И еще одно вмешательство оказалось удачным.
Как-то раз Мирославлев отправился после обеда в издательство. И увидал на лестнице Варьку. Она была сильно пьяна.
– Доведите… меня… – промямлила она. И широко улыбнулась.
Владимир не любил пьяных женщин. Они оскорбляли его чувство прекрасного. Но он должен был помочь. Он поставил портфель с рисунками на пол и повел, вернее, потащил Варьку вверх по лестнице.
– Самый красивый мужчина… – бормотала Варька, прижимаясь к нему. – Самый смелый… Эх!.. Самый-самый… А ведь… если бы не я… сидеть вам на нарах… Степа хотел вас засадить… Он может… Я отговорила… Жалко мне стало… Ключ под ковриком… Насилу уговорила…
Он открыл дверь, завел в квартиру Варьку, положил ключ на тумбочку и повернулся к двери.
Она простерла к нему руки.
– Не уходи…
– Я должен идти, – сказал он и вышел. Сзади раздался тяжелый вздох.
Владимир спускался по лестнице и думал о том, что его всю жизнь хранит счастливая звезда. Как иначе объяснить, что он, с его горячим, гордым, независимым характером, до сих пор жив и даже свободен?
6
В Ленинграде продолжались партийные чистки.
Как-то Матвей пришел домой, легкомысленно-насмешливо улыбаясь.
Марине это не понравилась. Такая улыбка означала, что у него большие неприятности. Просто он делает вид, что ему все нипочем. Наверное, это была семейная черта Доброхоткиных.
– Исключили меня из партии, – беспечным тоном произнес Матвей. Словно сообщал о забавном пустяковом происшествии. – Как, скажем, не оправдавшего доверия. Симпатизировал-де контрреволюционной деятельности Зиновьева. И то, что Зубову выгораживал, припомнили.
Марина почувствовала себя виноватой. Зря она попросила мужа помочь Эсфирь. Она подошла к нему с серьезным лицом.
