О коминтерновце было известно, что он вдовец и, несмотря на солидный возраст, падок на красивых женщин.
Для той роли, на которую ее выбрал Голубка, Клава подходила как нельзя лучше: юная девушка с красивой благородной внешностью, хорошо воспитанная, знающая французский язык.
Они как бы случайно встретились в ресторане. На самом деле все организовали энкавэдэшники. Клаве даже не пришлось особенно стараться. Увидев такую красавицу, француз тут же влюбился. Через два дня он привез ее к себе. Клава осталась в его квартире до утра. Это тогда она сказала Игорю, что была на дне рождения подруги.
Раз в два дня Клава должна была встречаться с красивым широкоплечим чекистом в сквере у военного училища. Этот сквер, похоже, привлекал конспираторов всех мастей. Она не могла сообщить ничего полезного. Француз предпочитал говорить о любви. Ни разу не удалось ей вызвать его на разговор о политике, о Коминтерне. Это злило энкавэдэшника. Разговаривал он с ней грубо.
На последнюю встречу чекист пришел очень сердитым. Накануне коминтерновец неожиданно уехал во Францию. Энкавэдэшник обвинил Клаву в том, что она или проболталась, или какими-нибудь глупыми действиями вызвала у француза подозрение. Сорвала их планы. Он даже дал ей пощечину.
Когда к ним подбежал Игорь, Клава испугалась, что он ударит чекиста, и его, конечно, посадят. И грудью защитила ненавистного энкавэдэшника.
– Что это значит? – грозно спросил тот, когда Игорь ушел.
– Это... Это один ухажер… Следил за мной, наверное.
Широкоплечий немного подумал.
– Послезавтра получишь новое задание. В это же время, но в другом месте. На Малоохтинском мосту. И чтобы хвостов не приводила!
Они разошлись.
– Из-за француза я попросила перенести свадьбу, только поэтому, – закончила Клава свой рассказ. Она ничего не утаила.
Наступило долгое молчание.
– Почему ты с энкавэдэшником осталась? – спросил Игорь. – Почему не ушла со мной?
– Я навлекла бы тогда на нас обоих беду.
Они снова помолчали.
– Клава, никогда они твоих родителей не освободят! – убежденно заговорил Игорь. – Никого они не освобождают. Тем более с такими обвинениями! Ложь это все! Как ты могла поверить!
Клава подавленно молчала.
Игорь тоже замолк. Как он должен поступить? Отец с малых лет учил его поступать благородно. Если он сейчас брезгливо отвернется от нее, разве это будет благородно? Нет. Вот если он ее великодушно простит, это будет благородный поступок.
– Порви с ними, Клава. И мы тогда сразу поженимся.
Девушка радостно встрепенулась.
– Хорошо, Игорек! На следующей встрече скажу, что не буду больше им помогать!
Она осталась ночевать у Ауэ.
9
Так Клава и сказала на Малоохтинском мосту.
Кажется, красивый чекист удивился. Не привыкли, видимо, в НКВД к таким отказам.
– И не жалко тебе родителей? – спросил он.
– А почему вы их до сих пор не освободили? Я столько дней вам помогала! – воскликнула Клава. – Я ради вас даже… даже… – Она хотела сказать, что ради них она перестала быть девушкой, но постеснялась. – Не верю я вам!
– Ах ты сволочь, – процедил сквозь зубы энкавэдэшник. И добавил зловеще: – Ладно...
Он ушел.
Ночью Клаву арестовали.
Через сутки арестовали Игоря и Иру. Всех троих обвинили в недоносительстве. Из тех, кто был на дне рождения Доброхоткина, только Феклу Ивановну не тронули. Очевидно, из-за преклонного возраста. Юра и Люба Мирославлевы остались на ее попечении.
Не устояв перед угрозами Голубки, Клава быстро созналась, что слышала от отца те слова о Сталине.
Ира сначала все отрицала. Но не выдержала побоев и издевательств и тоже созналась.
Игоря Голубка с помошниками бил жестоко, до потери сознания. Но ничего не добился.
Ира получила три года лагерей. Клаву и Игоря осудили на пять лет. К восьми годам приговорили Марфу. Марина получила пятнадцать.
Матвей Доброхоткин был расстрелян.
Глава 9
1
К месту заключения Клава ехала в красном товарном вагоне с надписью «Крупный рогатый скот». Он был набит арестантками. За Уралом они долго сидели в пересыльной тюрьме. Затем их погрузили в «столыпинский вагон» – вагон третьего класса, переделанный для перевозки заключенных. На окнах были решетки. Вдоль коридора тянулась решетчатая перегородка. Женщины как будто ехали в клетках. Новые конвоиры оказались грубее и наглее предыдущих. Их главным развлечением был личный обыск. Клаву обыскивали чаще других. Хорошо еще, что все ограничивалось обысками.
От Ленинграда до лагеря в восточной Сибири они добирались около месяца.
Начальник лагеря, могучий широколицый кавказец, пополнил Клавой свой многочисленный гарем.
Этап, в котором оказался Игорь, привезли в пересыльный лагерь «Вторая речка» на тихоокеанском побережье. Погрузили на старый грузовой корабль, приспособленный для транспортировки арестантов. Несколько дней они плыли по Охотскому морю на Колыму, в бухту Нагаево. С корабля на берег заключенных выгружали в огромных рыболовецких сетях! Люди барахтались в них, давили друг друга, ругались, стонали. Затем они шли несколько километров до Магадана. Оттуда их пригнали в лагерь в предгорьях. Здесь добывали золото.
Морем добиралась в свой лагерь и Ира. Она стала наложницей пожилого злого каптерщика.
Марфа попала в лагерь в Средней Азии. На нее никто не позарился. Многие в этапе были и моложе, и красивее ее. Марфу направили на самую тяжелую работу – делать вручную саманные кирпичи.
Марина очутилась на том самом корабле, на котором неделей раньше плыл Игорь. Их загнали в зловонный трюм. Здесь стояли грубо сколоченные нары. Их сразу захватили уголовницы. Политические и бытовички сидели на полу, тесно прижавшись друг к другу. От духоты и смрада с Мариной дважды случился обморок. Падать было некуда, она просто уткнулась в спину соседки. Кормили их хлебом. Швыряли буханки в люк. Из-за хлеба возникали драки. Тем, кто драться не желал, Марине в том числе, почти ничего не доставалось. Воду спускали в трюм в ведре. Жажда мучила сильнее голода. На лестнице, ведущей на палубу, постоянно стояла очередь в гальюн – приделанный к корабельному борту дощатый ящик. Перелезая в него, женщины – ослабленные, полубольные – рисковали свалиться в море. На второй день плавания разыгрался шторм. У многих сильная качка вызвала рвоту. Блатных на нарах тошнило прямо на арестанток внизу.
[justify]Трюм разделяла перегородка из толстых досок. За ней находились мужчины. С самого начала плавания женщины постоянно слышали какие-то странные шуршаще-скрипящие звуки за перегородкой. А на третьи сутки в перегородку вдруг стали со всей силы бить. Доски затрещали, не выдержали, и образовался проем. Все это время уголовники вырезали в перегородке желобок по контуру будущего отверстия.
