Пытка бессонницей была мучительна. Но еще мучительней была борьба с самим собой. Один голос говорил, что надо подписать показания. И приводил много убедительных доводов.
Его ждет девушка, любимая и любящая. Его ждет счастливый брак. Нельзя ему сейчас умирать.
Летом у него родилась оригинальная гипотеза о происхождении первых млекопитающих. Как ему казалось, она могла стать прорывом в палеонтологии. Но он откладывал публикацию, хотел еще над этой гипотезой поработать. Казнят его – и никто об этом открытии не узнает.
Род его закончится. Он ведь единственный продолжатель рода по мужской линии. Цепочка его прямых предков тянется с какого-нибудь троглодита, нет, с самого начала жизни, миллионы лет. Ни разу она не прерывалась. И вот на нем прервется. На нем и по его вине.
Доброхоткин сказал: «Не было бы Сталина – не было бы беззакония». Другими словами, он хотел, чтобы Сталина не было. Разве не логично предположить, что он замыслил Сталина устранить?
Другой его голос, голос совести, приводил в ответ один единственный довод: «Это будет подло». И этот довод перевешивал.
В очередной раз Зюзьков вошел в кабинет с решительным видом. Сказал сурово:
– Все упорствуете? Даю вам сутки. Не подпишете – расстреляем!
Это были кошмарные сутки.
Глеб находился уже в полуневменяемом состоянии, когда Степан, ровно через 24 часа, спросил:
– Подпишете?
– Нет, – выдавил из себя Вязмитинов.
Зюзьков позвонил по телефону.
Явились два солдата с винтовками. Глеба куда-то повели. Зюзьков шел впереди. Спускались по ступенькам, поднимались, снова спускались. Наконец, они оказались в мрачном пустом подвале.
– К стенке! – приказал Вязмитинову Степан.
Тот неверными шагами подошел к обшарпанной стене, повернулся к ней спиной.
– Повернуться!
Глеб повернулся лицом к стене. От нее веяло сыростью.
Наступила тишина. Он слышал лишь бешеное биение своего сердца.
– Винтовку на изготовку! – раздался голос Зюзькова.
Через секунду он исчезнет. Навсегда исчезнет. Никогда его больше не будет, никогда.
Лязгнули затворы двух винтовок.
– Я все подпишу! – крикнул Глеб.
– Отставить! – скомандовал Зюзьков.
Вязмитинова повели обратно в кабинет.
Зюзьков шел позади всех и усмехался. Это была инсценировка расстрела. Ему нравились такие спектакли. Они его веселили.
Глеб подписал показания.
– Я свое слово держу, – сказал Степан. – Вы будете освобождены. Завтра.
Глеба отвели в камеру. Он лег на нары и уснул мертвым сном.
Проснулся он от стука в стену, как раз напротив его нар. Открыл глаза. Один из сокамерников смотрел на него с удивлением и подозрением.
– Ну, ты и спал! И надзиратели позволили!
– Тише, пожалуйста! – попросил седой старик с синяком под глазом. Он прислушивался к стуку.
Этим условленным стуком передавали информацию из камеры в камеру.
Так старик перестукивался еще в царских тюрьмах. Он был старым революционером. После революции занимал высокие посты в партии.
– По сравнению с тем, что сейчас здесь происходит, царские жандармы нас просто баловали, – с усмешкой говорил он.
Стук прекратился.
– Новый арестант у них, – перевел старик. И сам что-то простучал. Услышав ответ, он нахмурился.
– Доброхоткин Матвей... Я с ним в восемнадцатом познакомился. Сразу он мне понравился. Парень славный, толковый, полный энтузиазма. Я его на ответственное место тогда порекомендовал. И пошел он в гору… Теперь, значит, и до него добрались…
Дверь камеры открылась.
– Вязмитинов! – крикнул надзиратель. – С вещами на выход!
Глеба опять привели в кабинет Зюзькова.
– Что вид невеселый? Вы же теперь свободны! – сказал тот. – С одним условием. Вы станете нашим сексотом.
– Кем?
– Секретным сотрудником. Будете докладывать нам обо всех антисоветских высказываниях, о любом подозрительном поведении. Не возражаете?
– Не возражаю.
– Тогда распишитесь о неразглашении. Вот тут.
Глеб расписался.
Зюзьков проинструктировал Вязмитинова, как они будут поддерживать связь. Потом неожиданно подошел к нему и пожал руку.
– Счастливо!
Сержант, который выпустил Глеба, был слегка удивлен. Он редко видел, чтобы арестованных освобождали. И еще реже видел, чтобы человек выходил на свободу с таким мрачным лицом.
День был прекрасный. Ласково светило солнце. Ласково обвевал ветерок. Порхали голуби. Как будто природа хотела, чтобы Глеб в полной мере ощутил счастье своего возвращения к жизни.
Но он шагал по тротуару, не поднимая головы.
Дошел до своего дома. Поднялся на последний, седьмой, этаж. Вошел в свою квартиру. Прошел на балкон. Взобрался на перила. Встал во весь рост. Внизу сновали машины, маленькие, словно игрушечные. Бездна манила, засасывала. Он шагнул в пустоту…
6
На следующий день арестовали Марину.
Ее бросили в переполненную камеру. Ночью в камеру вошли четыре надзирательницы во главе с Варварой. Она как-то заматерела. Стала совсем некрасивой. Теперь она очень походила на свою мать.
– Обыск! – объявила Зюзькова. – Раздеться!
Голых женщин выгнали в коридор. Две надзирательницы остались в камере обыскивать одежду и постели. Заключенных построили в шеренгу.
– Поднять руки! Открыть рот! Шире! – командовала Варвара. Она стояла напротив Марины. – Высунуть язык! – По коридору мимо арестанток прошли три офицера, бросив на них, на их высунутые языки жесткий неприязненный взгляд. В тоне Варьки стала больше служебного рвения. – Повернуться! Расставить ноги! Шире! Нагнуться!..
Марина потеряла сознание.
