схеме – это в буквальном смысле, ведь она огромная, двадцать квадратных метров и вся разрисована мелкими значками, – мои солдатики в соответствии с распорядком дня заступили в караул по охране полевого автопарка и технической территории, на которой хранилась самая важная боевая техника. Среди моих ребят был и рядовой Четвериков. Парень он толковый в любом вопросе, уравновешенный, дисциплинированный, но при этом не затюканный! Вполне уверенный в себе парень, с достоинством! Он ещё и старше своих товарищей по призыву оказался почти на год, потому и от них, и от более молодых несколько обособился. Другие интересы, что ли! А интересы у него были… Например, очень красиво играл на саксофоне! Заслушаешься! А еще оказался мастером спорта по мотогонкам. Потому его, кстати, и призвали позже всех – он во всесоюзных соревнованиях тогда участвовал, вот отсрочку и получил.
Что ещё о нём? Есть ещё одна важная мелочь! Как-то я застал Четверикова за письмом. Знаю, в таких случаях солдату мешать нельзя. Письмо для солдата – это тонкий нерв, связывающий его с дорогими людьми. Потому вторгаться в письмо, когда его пишут или читают, хуже, чем украдкой за кем-то подглядывать. Но Четвериков, заметив меня, сам ко мне тогда и обратился:
– Вот вы, товарищ лейтенант, видели в жизни, конечно, более моего, так можете мне по-молодому делу кое-что посоветовать?
– Ну, да! Пока не старый, то могу! – засмеялся я, а сам подумал. – Всё верно! Ему около двадцати, а мне скоро двадцать три! Почти одногодки. Вот он со мной с позиции равного возраста и решил пооткровенничать, хотя слегка польстил якобы моему жизненному опыту. Что же удивительного, если доверяет?!
– Постараюсь, Олег Петрович! – я специально назвал его так, чтобы поговорить без званий, без этих надуманных военных «есть и так точно!» В общем, по обыденному, по-человечески.
– Понимаете? – начал он, волнуясь. – У меня дома девушка осталась. Она мне очень дорога! Очень! Но она чересчур шебутная! Она веселая, она певунья, потому всегда у всех на виду! Всегда в гуще друзей и подруг… Нет! Не то я говорю… Главное в ней, что она за всех обиженных переживает! Вот если что-то случится у кого-то, другим-то вокруг, хоть кол на голове чеши, а она тут как тут со всей своей распростёртой помощью! Понимаете?
– Понимаю, наверное! – предположил я. – Сначала бескорыстно помогает, а потом душой прикипает? Так?
– Вот-вот! Это вы точно подметили – именно, прикипает! Такая уж она! А я боюсь! Ведь как прикипит, так попробуй оторвать! С мясом получится, да ведь так ни за что нельзя ни с кем!
– А есть повод для тревоги? – уточнил я.
– Появился, кажется, повод. Вот о нём она и пишет. Жалко ей стало, видите ли, какого-то парнишку. Его директор сам на крышу работать послал, а он там не успел закрепиться и вниз упал. Крыша была не такая уж высокая, всего-то гараж, но ему и трёх метров хватило! Директор сразу в стороне от всего оказался, то есть не в курсе и ни при чём. Открестился, значит! И даже друзья отвернулись, не помогли, ничего якобы не видели. И никто из них вроде бы уже и не знает, зачем вообще парень на ту крышу забрался… Никто, как будто, ему и не приказывал. Знаете, как такие дела густо ложью замазывают, чтобы кого-то выгородить?
– И она, конечно, стала его выхаживать? В больницу-то его отправили… Директор, пожалуй, сам и поспособствовал! Так? – предположил я.
– Точно! Уж она бы, да не стала выхаживать!
– Тогда напиши ей, будто и ты оказался в трудном… Нет! В тяжёлом положении. Например, выпал недавно из самолёта… Сам придумай что-либо, более правдоподобное! Тогда она вспомнит о тебе, пожалеет тебя и переметнётся к тебе! Только не медли и не жалей красок!
– Слишком это просто по отношению к ней, хотя попробовать можно!
– Я в твоём успехе, Олег, совершенно уверен, потому что, – сказал я ему тогда, чтобы поддержать морально, – такого парня как ты, бросить просто невозможно! Она ведь тоже это понимает! Как девушку звать-то?
– Растерялся я, потому сразу и не сказал… Олеся!
– Очень красиво звучит! – одобрил я. – Так что, запомни, Олег! Клин клином – и победа будет за нами!
«То было где-то в конце весны. Значит, примерно, в мае!» – вспомнил я, когда в палатке, служившей нам столовой, старшина мне сообщил, как командиру взвода, что мой Четвериков на разводе почему-то просил его в караул не ставить.
«Человек он серьёзный, волынить не станет, – добавил старшина, – но заменить-то его всё равно некем, как всегда! Ничего я не смог сделать, поставил его в караул!»
– А чем Четвериков мотивировал? – уточнил я у старшины, опытного армейского психолога.
– Заявил, будто на эту тему будет разговаривать только с вами лично, товарищ лейтенант. Я его только и спросил, здоров ли он? Ответил, что в порядке! Тогда я эти смотрины продолжать не стал. Сказал я ему, товарищ лейтенант, будто вас пока в лагере нет. И действительно, я потом послал дневального поискать, но вас так и не нашли.
– А на каком он посту и в какой смене? – спросил я, понимая, что ситуация обостряется.
– На втором посту, а смена у него вторая. На пост ему в двадцать часов заступать. Стало быть, до двадцати двух он будет на посту.
– Ладно, Владимир Илларионович, спасибо за предупреждение. Я позже сам зайду в караулку, когда он с поста сменится, и всё выясню. Это очень важно, ведь Четвериков у нас не нытик! Видимо, что-то сильно прижало. Потому вы всё же подыщите, пока комбат не принял своё решение, кем мы его заменим в карауле, в случае чего!
Я тогда сразу догадался, что Четвериков опять получил плохую весть. С таким грузом оставлять солдата наедине опасно. Неустойчивая психика подростков не отличает главного от второстепенного! Подростков следует поддерживать, чем угодно, а уж давать в трудное время оружие – ничего глупее и не придумать! Потому я сразу направился к комбату:
– Юрий Павлович! Дело есть. Прошу Четверикова в карауле заменить. Старшина мне доложил, что Четвериков до развода просил его в караул сегодня не ставить. Вы же знаете, он без серьёзной причины не попросил бы!
– Да что ты всё крутишь? Менять – не менять! Знаю – не знаю! Причина-то у него какая? Ты сам-то знаешь?
– Думаю, в плохой вести из дома! Куда уж важнее причина! Письмо плохое, наверное, получил от девушки!
– Получил или ты так думаешь?
– Я был в курсе одной его истории... Предполагаю, это её продолжение! А он парень решительный! Мастер спорта! Натворит чего-нибудь – сам не заметит, а расхлёбывать в любом случае придётся нам!
– Ты опять мне лирикой голову засоряешь! Считаешь, будто в моей голове за день еще недостаточно дырок? Сходи-ка ты сам! Выясни всё точно, а потом и приходи с новыми дырками!
– На посту он сейчас! Пока с ним не поговорить! После двадцати двух схожу…
– Ты скажи мне честно, – стал закипать комбат, – ты с этим делом сам справишься или мне за тебя работать?
– Понял! Исчезаю!
После двадцати двух, когда разводящий произвел разряжание оружия сменившейся с постов смены и завёл её в большую караульную палатку, отправился туда и я. Встретил меня начкар (сержант Привалов из моего же взвода – хороший парень). Мы зашли с ним за брезентовую перегородку и оказались в крохотном пространстве, так сказать, в комнате начальника караула.
Я шепотом Привалова сразу спросил, интересуясь на самом деле только Четвериковым:
– Как дела в карауле!
– Всё нормально, товарищ лейтенант! Без происшествий! – так же шёпотом ответил он. – Как я и доложил!
– Это хорошо! А как настроение у Четверикова? Он ведь просил старшину его заменить? Было такое?
– Да, просил! Но старшина отказал, а он больше не обращался.
– Ты хоть узнал, в чём проблема Четверикова?
– Это все у нас знают! Письмо он получил от своей Олеси. Никто не читал, никому он и не рассказывал, но заметно, как его перетрясло. Но ведь заменить действительно некем…
– Ты, Коля, тише шепчи, за брезентом всё слышно – зашипел я на Привалова. – Так почему мне сразу не доложил? Будто не знаешь, что такое письмо взрывается подобно гранате!
– Так нас гоняли… К караулу готовились, а вас нигде не было! – оправдался Привалов.
– Ладно! – прошипел я. – Не твоя вина, но как бы она нашей общей бедой не обернулась! Понаблюдай за ним. И мягче будь, тактичнее, а я постараюсь добиться замены. Поговори с ним после моего ухода, подбодри! Одного не оставляй ни на минуту, даже когда сам смену поведёшь! Если он раскиснет, прикажи устав повторять! Что угодно, не оставляй только одного! Хорошо?
– Всё ясно, товарищ лейтенант! Всем нам жалко парня – из-за какой-то девчонки пропадать!
– Я тебе пропаду! Даже в голову не бери! Ты ему, смотри, ещё так не скажи! Только соли в рану сыпанёшь!
Мы перестали шептаться, и я вышел в отгороженную брезентом часть платки, которая предназначалась для бодрствующей смены. Кроме Четверикова там находился мой же ефрейтор Сидорин. Оба сидели молча в полудрёме, поскольку бодрствующей смене спать не положено по уставу, а усталость-то разбирает. Они не читали, не беседовали, не играли в шахматы.
«Это плохо!» – отметил я про себя и поздоровался за руку с обоими караульными. Уже во вторую очередь уточнил у Четверикова, как его самочувствие, мол, знаю о просьбе насчёт замены из караула, но решить этот вопрос пока не смог.
Четвериков среагировал, как я подумал тогда, вполне спокойно. Ответил, будто всё у него в порядке. Правда, его Олеся вышла замуж, но ему, раз всё так вышло, это уже безразлично. Он ещё пошутил: «Раньше вешаться было рано, а теперь уже поздно!»
– Жаль! Жаль мне не тебя, Олег, а твою Олесю! – сказал я, пытаясь придать голосу весёлость. – Такого парня проглядела! Но тебе-то чего грустить! Скоро все невесты твои будут, а пока переключись на дела служебные! Договорились?
Четвериков промолчал, но держался он крепко. Мне так показалось.
К палатке комбата я приблизился поздновато, уже в двадцать три двадцать. Окликнул его негромко. В ответ тишина. Заглянул в палатку – комбата в ней не оказалось.
Я поплёлся на первую линию палаток, чтобы уточнить у дневального, где теперь командир батареи. Оказалось, он с весёлой компанией только что укатил на рыбалку. В ночную и с сетями. Стало ясно, почему он меня столь нервно отшивал.
Я разбудил старшину:
– Владимир Илларионович! Извините, но мне надо знать, комбат насчёт Четверикова хоть что-то решил? Говорил он вам хоть что-то?
– Мне он ничего не сказал… Да и менять некем. Разве, из шестой батареи просить, но не ночью же! Сколько шума наделаем, всех перебудим, но нас же никто не поймёт и навстречу не пойдёт! Кому такое дело среди ночи понравится! Шёл бы и ты спать, Александр Сергеевич! Напрасно волнуешься! Балуешь ты своих лишней заботой…
Я проснулся среди ночи от объявления в лагере тревоги. В палатке зажгли свет. Часы показывали полвторого. Сон с меня слетел мгновенно. В мозгу стрельнула догадка, от которой задрожали ноги: «Олег? Четвериков? Что же он наделал, глупенький?»
Дивизион шумно, но делово копошась в темноте, поспешно разбирал своё имущество, вооружался и выстраивался на передней линии лагеря. Всё как обычно, но чего-то всё же не хватало. Чего?
Я догадался. Не хватало некоторых командиров перед нашими глазами, в том числе, и нашего комбата! Я подошёл к дежурному по лагерю, Генке Севастьянову:
– Ты за нашими рыбачками уже послал?
–
