погребли под собой глухо ворчащего зверя. Нешто белочки опять расшалились? Безвольно подкосившиеся ножки перемахнули через подванивающий тухлятиной поток и достигли заросшего малиной перелеска. Однако взбешённый оборотень, как она и предполагала, вовсе не собирался соблюдать правила игры и со всего маху прянул на неё сверху, желая подмять под себя эту ломкую, как былинку фигурку. И резко отскочив вбок, рыжая обернулась, да и улыбнулась во всю пасть с самым бессовестным торжеством, обнажив при том щербинку меж кривоватеньких своих зубов. Удовлетворённо клацнули зубья ржавого капкана, и единым гласом с ними жалко взвыл от боли одураченный хищник. И сколько бы он ни вился волчком, сколько бы ни рвал уязвлённую лапу из железного плена, не было ему спасу от сей напасти. Лишь глубже да злее впивались в его плоть наточенные зубцы, обезоруживая осатаневшего от боли волчище и превращая его из ловчего в затравленную дичь. А хрупонькая девочка тем временем пошарила ручонкой у себя под платьюшком, да и извлекла оттудова, с поясочка набедренного хладно искрящийся серп ручной, которым так сподручно срезать грибочки-ягодки, да заодно и лишние части телесные со всяких там хищников-полуночников. Склонила головушку свою прехорошенькую на бочок и кивнула ему, ошеломлённому:
– Ну шо, охотничек, а не поменяться ли нам с тобой ролями, чтоб забава нашенская полюбопытнее вышла?
– Эй, девонька, погодь-погодь, родная! Ты чего это, хорошая моя, удумала-то? Нешто обиделась? Так разве ж я тебе оскорбление какое сотворил? Я ж того, любя да шутя. И вовсе у меня не имелось никаких недобрых намерений на твой счёт.
– А чего годить-то, яхонт ты мой? Сам же доброй волей в лес чужой незваным заявился и с разбегу под юбку первой встречной полез. Так что не обессудь, дружочек, коли у меня там нашлось вовсе не то, чего ты искал.
С сим словом рыжая уселась себе на пенёчек да принялась любовно натачивать кремневым колышком свой серп, будто тот был недостаточно востёр, что разрубить её новоиспечённого знакомца на десять тысяч плюшевых ошмёточков.
– И чего это ты там такое задумала, красавица? Я тебя умоляю, давай без глупостей. Почему бы нам с тобой не разрешить сложившуюся ситуацию трезво и спокойно, как и положено цивилизованным людям?
– Я бы и рада, милый. Да вот только, с чего ж мне быть цивилизованной, коли я из сих лешачьих закраин отродясь не выбиралась и мира людского ни в раз не видывала? Не, голубчик, дикая я, ох, дикая. Знать, и дела будем решать по-нашенски, по-дикому.
Шмыгнула носом и засим задумчиво добавила голосочком тихоньким да ласковеньким:
– Слыхала я где-то, что лапка волчья счастье приносит...
– Да ты чего, девочка?! Это ты всё перепутала. На удачу надобно заячьей лапкой обзавестись. Нешто я очутился бы в таковском положении, кабы мне мои лапы счастье сулили?
– Да-а-а? Но ведь у волка лапы-то побольше заячьих будут, знать, и удача должна быть покрупнее. Разве ж нет?
– Девонька милая, ну прости ты меня, горемыку. Признаю, погорячился. Но сие приключилось исключительно лишь по той причине, что мне доселе не встречалась сродная тебе по изяществу и благообразию барышня. Вот мне ум чуток и отшибло от красы твоей непростительной. А так, сам по себе я вполне смирный и покладистый парень, зла никому не чиню, деток малых не обижаю, в лесу не сорю, к чужому порядку завсегда уважение блюду. Посему и ты прояви милосердие, да и отпусти меня с миром из капкана из ентого.
– Ага, как же. Сладко кошечка напела да всех мышенек и съела.
– Да какая я тебе «кошечка»?! Мы, волки, совершенно обратно сему дела справляем. Оборотень слово своё хранит твёрдо, даже и ценой собственной жизни. Нынче же я поклянусь тебе в верности и службой преданной искуплю свою давешнюю провинность. А чтоб у тебя не осталось сомнения на этот счёт, прими от меня дар заветный. Видишь амулет на моей шее? То глаз моего дальнего предка, в янтарь облачённый – кто им владеет, властен повелевать всяким выходцем из нашего рода. Никогда ещё не касалась его рука человечья, но ты так прочно мне полюбилась, что я всецело вверяю себя в твои руки.
– Да-да-да, а стоит мне только руку к твоему амулету протянуть, как ты её по локоть и отцапаешь. Али дура я, по-твоему, умом обделённая, чтобы в сказки волчьи без оглядки веровать?
– Так ведь не сказки это, слово даю! Я ж тебе самое сокровенное раскрыл, души своей не щадя. А всё потому, милая, что по сердцу ты мне крепко пришлась. И из себя вся ты ягодка, и умом хитра, а сердцем, чую ведь, незлоблива вовсе. Так на что тебе смерть моя? Уж лучше я тебе живым послужу. Буду верхом на себе возить, греть тебя в ночную стужу, добывать свежайшую дичь на жаркое да от всякого ворога лесного оберегать. Каюсь, жил я до сего бесчинно и греховно. Как убёг я из родимого дома, бросив матерь свою с малыми братцами, так и принялся творить разврат да убийство – столь шибко на племя на ваше, на девичье меня повело. А теперь горько на сердце сделалось, что хоть вой. Вспомнилось, как говаривала мне матушка, что всякий волк однажды встречает одну свою единственную, ради которой сделается он кротким агнцем. Так не ты ли это, звёздонька моя, та самая единственная, что я искал?
Приумолк печально, а в глазищах-то слёзы стоят разве что не с кулак размером, и каждая сверкает луне на зависть. Нет, рыжая она-то, ясное дело, не дурой была – да и разве ж дура волка в капкан заманит? – так что веры в волчье слово в ней не имелось вовсе. Но читать нутро будь то человечье али скотское – это она сызмала умела. Потому-то разом всё про него и поняла. Одного лишь уразуметь лесная чертовка не могла – было ли то действие её чар или искреннее побуждение его сердца. Безвольный, подставил он глотку под острие её серпа и замер в ожидании удара, не отводя жёлтых зрачков от своей новоявленной повелительницы.
Сорвав даренный амулет со звериной шеи, девочка повесила его себе на грудь, где он мигом затерялся в гирлянде змеиных позвонков, сушёных сверчков, вороньего черепа и тому подобных девичьих побрякушек. Дубовый сук да немного усилий её хиленьких ручонок, и вот уж скрипучий капкан нехотя приотворил свою пасть, выпуская пленника на волю. Жаркая морда влажно ткнулась ей в колени. Виляет хвостом и лижет руки. Всякая псина ищет ласки. А она зазря зубрила все эти лютые заклинания в ожидании настоящего сражения с оборотнем. Разочарованно потрепала его за ухом и почесала вшивое брюхо, так что ублаготворённый самец заскулил от ликования по-детски тонюсеньким гласом.
– Больно? – вроде как и сочувственно, а вроде как и брезгливо осведомилась девочка, присаживаясь подле него на корточки и со знанием дела осматривая раненную лапу.
А затем приложила кой-какие травки, пришептала кой-какие словечки, тут-то кровь мигом и унялась, а на смену язвящему жжению явилась умиротворяющая прохлада. От благодарности и пылания любовного давешний жаждущий крови кобель обратился ласковым щеночком – таким слюнявеньким да писклявеньким, что аж тошно делалось. Нет, видать, всё же подействовала ворожба. Нешто от любви-то от взаправдашней так хмелеют да дуреют?
– Милая, ангел мой, как же дивно ты пахнешь. Знать бы мне раньше, что ты есть на свете, так, глядишь, и не учинил бы я сдуру столько злодейств. Никого мне отсели не надобно. И верь слову моему, голубка, ничем я тебя не обижу, не посмею супротив твоей воли и самого малого деяния свершить. Лишь иногда, хоть изредка, умоляю, будь поласковее, позволь к тебе прикоснуться да рукою нежною приголубь своего невольника безропотного. А уж я за тебя и в пламень адов, и в пучину морскую кинусь без раздумий. Признаю своё поражение, ты победила. Так объяви же мне своё первое повеление, которое я незамедлительно исполню.
И тогда девочка выпрямилась во весь рост – такая малая, будто горностаева доченька, но меж тем как-то необычайно посуровевшая, грозная, что смерти коса. Бескровное личико с дерзко вздёрнутым носиком осияли эти лихие глазищи с поволокой, а луна, словно запутавшись в её рыжих космах, сверкала нимбом вкруг девичьей головы, когда та рекла льдистым да игольчатым голоском свой безоговорочный приказ:
– Съешь мою бабушку.
2. А звали-то её Эрмингардою – как матерь нарекла, так оно и прижилось. Хотя матери её злополучной уж уймищу лет да годочков на свете не было. Крещённая она ведь была, сердцем мягкая, а окрещённым в лесу, это всяк знает, не место вовсе. Вот и жила нынче Эрмингарда с бабкой своей ведьмой Кунигундой. С беззастенчивой гордостью, вполне уместной при таковской профессии Кунигунда неустанно похвалялась, что дочку-то свою она по юности лет прижила не от кого попало, а от самого что ни на есть натурального чёрта. Так Эрмингарде и выпало помимо всего прочего прозваться чёртовой внучкой. У самой же бабки была припасена для неё парочка прозвищ и покрепче, иные из которых обжигали уши жарче кипятка адова. Мелкая, впрочем, в долгу у ней не оставалась – с ведьмой ведь, как водится, поживёшь, так по-ведьмински и запоёшь. Дочка-то Кунигундова вовсе не в матерь натурой уродилась, не прижилась она в лесу, ведовству учиться не пожелала, да и сбежала прочь из чащи, а там и повенчалась с любезным на лицо да на язык бойким парнем деревенским. Вот только не сложилось у них счастья, и воротилась вскорости бездольная беглянка к матери с малой дочуркой на руках. Крепко горевала дочка Кунигундова о судьбинушке своей загубленной да день-деньской слёзы лила на радость ведьме, что не уставала её клясть и попрекать за неудачное замужество. Так и извела Кунигунда дочерь свою несчастливую, и сошла молодица душой хрупкая в могилу прежде срока в самом цвете лет, оставив любимое дитя сиротинкой невскормленной на попечении злобной старухи. Однако Эрмингарда оказалась куда живучее собственной матери, и пусть росла она, почитай что, без присмотра точно зверушка лесная, а всё ж никакими кознями её не одолеешь, не сгубишь, будто заговорённая она. Уж как ни пыжилась, как ни выёживалась старая Кунигунда, тщась расправиться с мелкой бестией, да только все её злопыхательства ей же самой и выходили боком. А едва лишь рыжая подросла да в разум вошла, так бабке и вовсе сладу с ней не стало. А хуже всего, что бабкина ворожба – уж сколь ни сильна была в сём искусстве Кунигунда – её ни в раз не брала, не трогала. Старуха-то, ясное дело, наотрез отказалась обучать Эрмингарду колдовству, но сметливая девчушка и без её наставлений собственным умом докумекала до иных таинств магических. Да и, видать, имелся в ней от рождения некий заповедный дар – нечто даже большее, чем склонность к ведовству – дар души и духа, отворяющий её ухо да око шире, чем доступно смертным. Вот только пользоваться сокровенным знанием Эрмингарда не спешила. Всё-то ей на память приходили напевно-убаюкивающие молитвы материнские, что былой порой нашёптывала горемычная дочь Кунигундова над её колыбелькой. Бабкин чёрт али матушкин Христос – не ведала Эрмингарда, к кому на грудь ей, сиротинушке, приникнуть, а доверия к ним обоим не питала. Тёмен лес. Всяк тут зверь. Так, поди, разбери, какой тропой ступать, чтоб никому на зуб не угодить.
***
Спровадив лихоногого волколака на страду нелёгкую, Эрмингарда припрятала серп в кожаный
Хорошо написано! 