Никем и ничем и не обремененная, я гуляла в парке нашего района. Встретила друзей, собралась небольшая компания, человек пять. Болтали о том о сем. Не знаю, как остальным, но мне это довольно быстро надоело: пустые разговоры, глупые шутки и головная боль от оглушающей музыки.
И тут я увидела ее. Не могу понять, что меня в ней поразило, никто из окружающих не обращал на нее внимания. Она сидела на лавочке метрах в тридцати от нас, держа в руках книгу, а рядом лежала кошка. Помню, в голове у меня мелькнуло: «Раньше вас здесь я не видела, дорогая моя старушенция со скучающим видом и меланхолией». Но уже в следующее мгновение я мысленно раскаялась, ибо даже на расстоянии в ней ощущалось что-то истинно прекрасное и благородное, а ее взгляд, брошенный в нашу сторону, еще больше подтверждал разницу в возрасте и в воспитании, которую мне не осмыслить и не перешагнуть.
Я молча отошла от своей компании и побрела в ее сторону, растаптывая ногами листья, обильно усеявшие дорожки в аллеях парка. Поравнявшись с ней, наклонилась и хотела погладить кошку, но та предусмотрительно спряталась за спину хозяйки и оттуда смотрела на меня умными глазами.
– Вы кто такая? – окинув меня испытующим взглядом, молвила старушка, взяв кошку на руки.
Моих амбиций как не бывало. «Господи, и что мне надо от этой старушки?» – в замешательстве подумала я, но все же собралась с духом и выпалила:
– Я просто очень люблю животных, а ваша кошка такая красивая.
Моя рука снова потянулась к пушистой недотроге.
– Вы любите животных? – с удивлением и даже иронией спросила женщина.
Теперь я могла поближе рассмотреть ее наряд: легкий осенний плащ, накинутый на худые плечи, выглядел хоть и поношенным, но аккуратным, на голове шифоновая косынка с черной канвой, поверх серой кофточки розовая французская косынка, завязанный узлом франтон. Весь ее вид и едва уловимый запах нафталина напоминали о чем-то старинном и давно забытом.
– А чему вы, собственно, удивляетесь?
– Вероятно, тому, что моя кошка, – она ласково погладила ее по спинке, – еще не попалась в ваши руки.
– Да что вы, у меня рука никогда не поднимется на животных, – заверила я, показав ей свои ладошки.
Она взяла их в свои руки и внимательно разглядывала, как будто считывала, говорю ли я правду.
– Вы правду говорите. – И бережно отдала мне мои ладони. Я тогда еще ничего не знала о ней и не могла уловить дальнейшую нить разговора. Продолжать беседу было невероятно тяжело, так как в своих ладонях я почувствовала покалывание. «Сейчас у меня начнется приступ. И мне надо потереть виски», – подумала я и медленно двинулась к ожидавшим меня друзьям.
– Ты что, с ней знакома? – поинтересовался Дима.
– Нет.
– А о чем вы говорили?
– Так, ни о чем. Я ведь ее не знаю.
– А я знаю. Она иногда гуляет здесь со своей кошкой. Знаешь, кто она? – И, выдержав театральную паузу, выпалил: – Княжна Мещерская.
– Кто-кто?!
– Княжна. А ты думала, так, бабуся из деревни? – хохотнул он, довольный произведенным эффектом.
После той встречи я ни разу не вспомнила об этой бабушке, но где-то через два дня случай свел нас снова. Мы встретились в магазине, у кассы, и я как давнюю знакомую приветствовала ее. Теперь мы волею случая могли поговорить десять минут, пока очередь двигалась.
Она оказалась соседкой этажом ниже из нашего дома, недавно переехала по квартирному обмену. Она любила вспоминать дворы детства. Знала все старые названия улиц, домов, строений, всегда называла по имени владельца и архитектора. Она – ходячая энциклопедия. Любила рассказывать о своих концертах в юности в парках и скверах.
О Грачевском старом парке, который, хоть и в сильно урезанном виде, до сих пор остается единственным оазисом зелени между улицами, где она раньше жила. Когда-то, во времена легендарные, это была городская купеческая усадьба с нарядным особняком селадонового цвета, гротом и прочими затеями эпохи модерна. Ко времени же моего детства усадьба перестроилась в сад при центре геронтологии, что, кстати, и спасло купеческие хоромы и от реконструкций, и от позднейших изысков «выявленных памятников». Но это случилось позже, позже. А тогда был Парк. Он казался огромным: с катком, зимой занимавшим центральную часть, заросшими аллейками, деревянными беседками-читальнями и железными двухместными качалками.
Музыка уже кончилась, а Надежда, не шелохнувшись, сидит в кресле и, кажется, дремлет. Нюта посмотрела на вертящуюся пластинку и подошла к своей покровительнице.
– Опять автостоп не работает, – прошептала Надежда и, перевернув пластинку снова уселась в кресло, низко опустив голову. Нюта знала, что в такие минуты лучше не тревожить никого. Она тихо умостилась в мягкое кресло и погружалась в мир звуков чарующей музыки. Единственное, что ей осталось в этом скучном, однообразном мире, – музыка. Удивительное переплетенье журчанья ручейка и шума ветра послышалось в музыке. Неисполненным желанием повеяло от этих замечательных флейт, скрипок, виолончелей. У Надежды пластинок – огромное количество. Она научила меня отличать на слух: трио, квартет, квинтет, секстет. А фрагменты больших эпических произведений научила отличать от маленьких пьес и рапсодий. Я ставила в старинный проигрыватель любую пластинку из огромной фонотеки, которую она собирала всю жизнь, а она с закрытыми глазами с ходу называла имя композитора и номер произведения с первых аккордов и звуков. Ее фонотека – это коллекция винила с начала двадцатого века. В шкафу-фонотеке стояли закладки по жанрам: духовная, классическая, камерная, академическая, народная, романс, мюзикл. Больше всего меня удивило, что она любит современные мюзиклы. Начальное музыкальное образование она получила от самого Павла Чеснокова, автора «Свете тихий». И потом всю жизнь преподавала в музыкальном училище хор и теорию музыки. Фортепьяно у нее всегда было зачехлено, и я ни разу не видела и не слышала, как она играет. Потом, через какое-то время она мне сказала, показав свои руки:
– Посмотри на мой артрит пальчиковый.
Я взяла ее пальцы в свои ладошки, пыталась их согреть. Не очень это у меня получалось, но мне так захотелось, чтоб она была опять молода и играла на фортепьяно. Гораздо позже, когда мы сблизились, однажды она сыграла, расчехлив инструмент. Боже мой, я никогда ничего подобного не слышала.
Она играла по памяти без нот малоизвестное сочинение Кити Мещерской, своей родной тети. Но то счастливое время уже не воротишь. И она научила меня слушать музыку ладонями, как антеннами. Надо развернуть руки ладонями вверх, растопырить пальцы как антенны и почувствовать вибрации музыки. Время, как ни крути, тянется медленно и томительно, а вдобавок еще и эти постоянные мяуканья усатого рыжего соседа раздражают не только меня, но и мою милую Надечку. Ах, эта Надечка. Как я ей обязана. Но что я ей могу дать, кроме своей признательности, а она этому рада. Ведь у нее совершенно никого нет. Она любит слушать мои сны и мои бредни. Иногда мне кажется, что она такая же ненормальная, как и я.
Пытаюсь осмысленный монолог написать в свой дневник после посещения этой удивительной старушки и ее Сиротки. Я одновременно пытаюсь быть и кошкой, и старушкой, и Сироткой, и княжной. А я и есть Сиротка. Сама себя назначила и возвела в ранг Сиротки. Потому что папа и мама меня не понимают, сестра Ася не понимает, Дима и Сережа чуть-чуть понимают и не лезут в душу с вопросами. Дима и Сережа – двоюродные братики, Сергей старший, уже в одиннадцатом классе, а Дима только в девятом, а я в седьмом. Ася – в пятом.
Если бы сегодняшняя ситуация с новым знакомством случилась со мной 3 года назад, то я бы:
– рассердилась;
– развернулась;
– ушла;
– не поглядела бы;
– не жалела;
– не думала;
– презирала;
– не восхищалась.
А сейчас не рассердилась и не развернулась. Пригляделась и не пожалела. Долго думала без презрения и восхитилась. Меня никто и никогда на «вы» не называл. Только Надежда Мещерская. Никто ко мне выказывал такого искреннего интереса, как она к моей душе, к моему внутреннему миру, без посягательства на мою личность. Она проницательно проникает внутрь меня своим взглядом и ничего не спрашивает. Просто угадывает мое состояние и говорит:
– Левый шкаф, вторая полка, рапсодия номер 6.
В следующий раз посмотрит на меня, наклонит голову вправо-влево, изучая, и молча сама достает нужную пластинку – квинтет, Людвиг Шпор. Стопроцентное попадание в мое состояние. Как у нее это получается, я не знаю.
[justify]Поразительно, как диаметрально меняются взгляды. Наверно, я взрослею, и во мне появляется что-то новое, неведомое. Говорят, дети страдают за ошибки своих родителей. Но я не хочу страдать. Хочу радоваться, и чтоб ладошки не дрожали. Это мешает мне рисовать. Но сейчас я стала мудрее и терпеливей. Даже не узнаю себя. Я научилась ладошками лечить свою больную голову. А душа и сердце стали более милосердны ко всем. В первую очередь, к любимым. Я научилась любить, ждать, терпеть, прощать. И не делаю при этом над собой никаких усилий. Крайне редко в моей жизни
