Порой эти фантазии появляются в самом неожиданном месте и в неподходящий момент. В классе. В папиной машине. На уроке рисования. Если они появляются на уроке рисования, то это положительно влияет на результат моего творчества. Картина получается живая и эмоциональная. Прямо шедевр. Наверно, у всех художников так. Шедевры создаются на гормонах счастья: серотонине, окситоцине, дофамине и эндорфине. Интересно, это такая таблетка серотонин, раз проглотил и на тебе счастье. Больной, проснитесь, вам пора принимать таблетку окситоцина, а то у вас счастье кончилось. Нюта, что-то у вас вид несчастной и затюканной барышни, как будто вас никто не любит, выпейте таблетку дофамина. Нет, лучше две сразу пейте, и будете удовлетворены полнотой женского счастья. А эндофрина таблетку пейте, когда все, конец, бессилие и пустота. Тушите свет. И вносите покойников. Свет не мил. Никто не любит, и хочется червяков поесть в саду назло папе и маме. Тогда пей, Нюта, таблетку эндорфина. Но врач мне сказала, что это мои фантазии, и нет таких таблеток. Это гормоны счастья сам организм вырабатывает.
В момент наивысшего эмоционального подъема. Когда рисуешь – все гормоны счастья у тебя сами выпрыгивают из карманов и из ушей. А они еще и рожицы строят мне: серотонин, окситоцин, дофамин и эндорфин. Обязательно их нарисую и выставлю в галерее современного искусства. И стану знаменитым художником. Интересно, это слово от термина «худо»? Ну точно про меня. Худоба худоумной и худокровной Нюты и худорукие художества ее худосочные. Это мой автопортрет. Я как-нибудь себя нарисую и назову ХУДО.
Дедушка и подружка Поля как сговорились – иди в Союз художников, в секцию юниоров, и будут тебе персональные выставки. Сегодня я села перечитывать свой дневник и наткнулась на опус учительнице рисования Надежде Александровне. Неужели это я писала? Дело в том, что она дала нам задание изложить свои мысли по поводу Союза художников-юниоров. Я не знаю, в чем заключается работа «Союза», знаю только, что обычно люди-члены (многочлены) сидят на выставкоме, устраивают вернисажи, включая самые солидные экспозиции: областные, всероссийские и международные. Знаю людей, которые там волею судьбы оказались. Скорее всего, вы и сами знаете, откуда у меня столь эмоциональное восприятие всех этих разговоров, но на случай, если все не так ясно со стороны, постараюсь быть краткой, хотя не знаю, получится ли быть последовательной. Моя мама – архитектор.
Пока я была в возрасте половинного недопонимания, знала, что мама довольно хорошо рисует, это всегда внушало мне чувство гордости и радости за все наше семейство, но, к счастью, не знала, каких трудов ей стоит все это творчество. В возрасте семи или восьми лет где-то на горизонте нарисовалось более-менее сближение с мамой, а за одно и с ее проблемами. Вот тут я и узнала, что существует такая вещь, как «Союз». Сколько нервов. Раньше она все пыталась вступить в Союз архитекторов. Но с каждым разом как результат этих попыток я слышала лишь расклад характеристик каждого «члена», причем весьма неодобрительный и довольно-таки исчерпывающий. Пока я металась по школам, думала, что обязательно буду человеком творческой профессии. Когда оказалась в «одаренной» школе, мама мне сообщила, что никакой дороги, кроме художественного училища, мне в жизни нет. Сначала я очень сопротивлялась, но потом решила – это мое. До момента поступления я создавала детские рисунки. Мама меня тщетно пыталась заставить готовиться. Того, что дают детям в художественных школах, у меня не было абсолютно.
Наверное, сыграл роль страх подвести маму и самонадеянное «да неужели я – и не смогу». Неизвестным чудом, прямо на экзамене, до меня дошло, как необходимо строить предметы конструктивно. А когда я опоздала на собеседование, и куратор меня послал к директору забирать документы и уносить ноги подальше от училища «одаренных», дух противоречия решил, что я непременно должна остаться. В первой четверти из «одаренных» и отмеченных каждый как мог старался мне напомнить, что моя мама рисует замечательно, а я ни бельмеса ни в чем не смыслю, и что меня сюда «запихнула» мать. Конечно, вы наверняка уже подумали, что действительно, такие подробности совершенно никаким образом не являются связанными с темой «вроде сочинения». Поступила я по доброй воле. Научилась рисовать сама, если можно сказать, что научилась. Никогда не привлекала маму к вопросам своего обучения. Где-то на второй год «одаренной школы» я стала активно внедрять себя в художественную среду нашего района. Когда речь заходила о маме, а появлялась она там раза два, лица говорящих «членов» вдруг делались удивленными при упоминании о подвальной мастерской в нашем районе. Лучше бы эта подвальная мастерская и не подваливала к нам, так как из-за сырости хранимые акварели сгнили, а рисовать там никто не собирался.
В конце концов, ради нас, детей, она устроилась на «нормальную» работу с детьми и теперь сходит с ума от бесконечных проектов спорткомплексов, размножающихся, как клопы в диване. Я чувствую себя более чем виновато. Хотя бы попытаться там найти менее лицемерных людей. Я помню, как она таскалась с работами туда-сюда, когда ей специально не называли конкретных дат сдачи объекта и когда она сидела и, обессилев от этого, плакала, придя домой, и говорила, что ее работа доконает. Писать это невозможно без слез, как и думать об этом. Она устала. Если бы я имела на нее хоть какое-то серьезное влияние, я бы сказала: бросай нас, мы выживем, скорее спасай свои проекты. Я тоже, кажется, уже не могу выдерживать ее проектную нагрузку как архитектора. Серьезно думаю бросить живопись, но пока держусь, так как не до конца излечилась. Это скорее безвыходность и желание реализовать те задумки, до которых сама еще не доросла. Хорошо, что я себя вроде застраховала от полного онемения тем, что худо-бедно пытаюсь сплавлять свои мысли и чувства на бумагу. А самое страшное, что у меня отсутствуют как чувство композиции, так и музыки стиха. Так что проклятый «Союз художников» со всеми его «членами» сейчас меня беспокоит сравнимо с самой безразличной вещью на свете.
Я ненавижу, когда над моими самыми дорогими картинами жестоко издеваются, разглядывая их и критикуя. И вижу, что некоторые работы действительно слабы. И каждый раз прошу их не выставлять ради галочки, ради того, чтобы участвовать, но разве им запретишь, если они грант-получатели. Для меня это сравнимо с тем, как если бы мне показали чучело родного человека. Вроде и есть он, а жизнь отсутствует. По поводу моего анти-творчества и упреков в том, хочу сказать, что намерена учиться ходить сама. Мне не нужны ходунки. Время еще не настало вставать с коленок, прекращать ползать и пытаться делать шаги. В этом плане мои ноги слабы и не вынесут никаких подвижек, кроме движения вниз. У меня иной раз складывается впечатление, что вы ползущую меня пытаетесь подгонять. При огромном уважении и любви к вам, я все же не люблю, когда меня пихают в спину. Осталось сказать словечки по поводу моего желания либо нежелания жить и творить. Если мне Бог на душу положит любить до остервенения родные конаковские просторы и весь тверской люд, то я непременно оставлю свои труды и свои кости на этой земле. И, поверьте, коли я стану жить и творить здесь, мне будет абсолютно наплевать на всякие там «Союзы» и на их «членов».
Ни в коем случае не посчитайте это все фамильярным, я правда стараюсь, как могу. Просто раньше я все мысленно жалась к вам, пытаясь после какого-либо приватного разговора приобрести идею или понимание чего-то, что помогло бы мне реализовать себя. А теперь вот поняла, что это ни к чему меня не приведет. Привыкла я, что ли, к слабеньким, но своим мыслям, чувствам, представлениям. Я умываю руки и уношу отсюда ноги. От Союза художников-юниоров. От настоящего счастья глохнешь, шалеешь, бродишь эдакой Алисой в зачарованном лесу с преглупым взглядом и со смешным рыцарем на голубом коне, изрисованном горами Геленджика. Как бы это описать парой штрихов. У меня много картин, но Геленджика нет. Хотя он и мой город, в котором я проводила свое счастливое детство с папой, мамой и Асей. Надо по памяти нарисовать горы, рощи, дома и крыши Геленджика. Помню обрывки и клочки, картины и вспышки. Например, собирая в четыре утра чемодан, обнаруживаю свой мокрый новенький купальник в красивом мусорном ведре нашей летней квартиры. В нем запутались какие-то деньги.
Или клочки воспоминаний, например. Мы выходим из папиной машины почти ночью, идем в бар придорожного отеля. Мама заказывает мне горячий чай, на меня из тумана выплывает дивной красоты фортепиано. Открываю крышку, на ощупь играю самое глупое, что приходит в голову, помню плохо, а играю еще хуже. Импровизирую, звуки фальшивые и совсем не те. Только два класса музыкальных прошла. Кое-как возвращаюсь в исходную тональность, быстро закрываю крышку, смущенно возвращаюсь к нашему столу. Мама одобрительно кивает. Это она меня забрала из музыкальной школы, когда я заболела. Подходят какие-то люди, спрашивают, что это было и кто композитор. Я на голубом глазу уверяю, что это был полонез Огинского. И больше играть не в состоянии. Кажется, не верят. И правильно, как доходит позже, это было «К Элизе», хоть и в новом звучании. Слух-то у меня есть. Нет времени заниматься, Ася за меня и за себя играет. Пока она во втором классе музыкальной школы и играет лучше меня.
* * *
[justify]У нас на Волге в Загорье есть три заветных места. Это наши тайники. Секретные места. Старая ферма – руины, забор кирпичный, старый клен на углу и развесистый каштан. Как бы на виду, но он таинственный, там даже колодец пожарный есть засыпанный. Здесь мы любим страшные
