Как-нибудь нарисую в перспективе дома, кучу домов с красными крышами, уходящими в даль, и над красными крышами летит этот милый незнакомец. Может быть, трубочист, а может быть, просто мальчик-брюнет из соседнего двора. С незнакомцем я поднялась в полете выше деревьев и даже к облакам. Но там страшно. Побывав высоко в воздухе, проболтавшись на высоте низких облаков в корзине воздушного шара, я трогала облака руками. Это состояние мне нравится, и я искусственно пытаюсь его себе воссоздать. Это потом я начала летать выше облаков. Даже летала на космическом корабле, но в более осознанном возрасте «вумен». А в переходный подростковый период моя предельная высота – облака. Но хотелось выше, в стратосферу, а физиология не пускает, и слаборазвитые девичьи мозги недостаточно воображают, как там, в невесомости и в космосе.
И мозг мой как будто для контраста опускает меня под землю. И если в воздухе мне было очень, очень хорошо и хотелось выше-выше-выше, то казалось, что при нахождении под землей будет неуютно, давяще и неожиданно. Там оказалось совсем не страшно и не давяще. Хорошо и уютно даже в полной темноте, именно так мне больше всего и понравилось. Конечно, не тогда, когда ты потерялся в этих лабиринтах и не знаешь, где же искать выход, а когда, выключив фонарик, сидишь в тишине и в темноте. И вглядываешься в них, прислушиваешься к возникающим внутри тебя ощущениям –удивительное чувство, которое можно испытать только там, глубоко под землей. А висящие кверху ногами спящие летучие мыши на потолках – это просто чудо, особенно их мелкие пальцы на лапах, мохнатые спины, сопящие носы и торчащие уши, хотя, наверное, проснувшиеся и летающие, они представляют собой менее приятное зрелище.
А еще –передвигаясь по тоннелям, я в какой-то момент попыталась почувствовать себя червяком, живущим в земле. И вот куда-то ползущим по своим червячным делам радости мало от таких представлений, конечно. Куда приятней ощущать себя парящей в воздухе птицей, но именно в таких подземных условиях червячность представляется очень натурально и познавательно, что ли. Теперь из троицы воздух – земля – вода осталась неохваченной только вода. Самое неприятное для меня, потому как, несмотря на свой водный знак, воду я не люблю. Все лето провожу на Волге. Но для полноты ощущений погрузиться в водные глубины хотелось; быть может, там так же, как и под землей. Вдруг мне неожиданно понравится? Но огонь мне ближе, чем вода. Спасибо Наде за этот подаренный праздник жизни. Эта пирамида из колечек произвела на меня прямо-таки окрыляющее впечатление.
Это не преувеличение и не очередная интрижка. Уж в этом-то я разбираюсь. Ладошками и пальцами обхватываю это кольцо, которое величиной как медаль из папиной коллекции. Но медаль расширяется и не помещается между указательным и большим пальцами. Мои ладошки увеличиваются вместе с кольцами. Какое-то испытание. Я должна удержать эту тяжеленую биту между двух огромных пальцев, иначе, иначе, иначе она опять увеличится и не поместится между правой и левой рукой. Очень тяжело уместить весь шар земной между двумя ладонями. Но я знаю, уверена, что даже на вытянутой руке одной ладонью удержу весь земной шар. Кружочки, биты, кольца изо льда и огня обжигают ладошки, вырываются, скользят, не помещаются, исчезают, жонглируют мной.
Как будто я размножилась на эти падающие и скользящие биты. И сверхзадача моя – остановить ритм обхвата бит, чтоб зафиксировать хотя бы одну из них, и чтоб пальцы перестали дрожать. Полина говорит, что я иногда дрожу, когда мы встречаемся. Я не замечаю. А она из вежливости молчит. Надо посмотреть на себя со стороны, в зеркало или в гаджет. Мама говорит, что у меня привычка – быть лохматой и пальцами разглаживать распущенные волосы. Надо посмотреть на себя со стороны, когда я ем. Я что, волосы свои ем? Я что, грязными пальцами разглаживаю волосы? Мне нравятся мои распущенные локоны, они как панцирь меня защищают от дурных и глупых. От любопытных. Мне же надо иметь свое личное пространство, даже находясь в толпе родственников. Нет, они хорошие, добрые. Но зачем стоять над душой, зачем лезть в душу, копаться в моем копании, смотреть на меня как на оглашенную. Я не предмет изучения. Я другая. Они не знают, что я из другого мира, где мне хорошо.
* * *
…Явно перепутали адрес получателя, но вдруг я почувствовала себя героиней чужого романа, и так захотелось прикоснуться к чужой жизни, побыть кем-то иным, а не этим существом без пыла и страсти, с комками комплексов, с депрессией и бесконечным копанием…
…Вы похожи на Аэлиту, а еще вы похожи на саму себя, и в тысячу раз лучше и прелестней Аэлиты, Лолиты, Шарлотты Бронте и Аси. Все это литературные, вымышленные герои[a1] ни. Так же, как и вымышленная арфистка из моего романа. А вы настоящая, живая, не придуманная. Если б не вы, я бы опять вас себе придумал. Каждая девушка неповторима, в ней целый мир. И за одну настоящую, живую я бы отдал всех героинь вымышленных. Мы придумываем себе героев, страстно стремимся подражать им и забываем, что душа наша – это пластичная глина. Что мы вылепим из нее, то и получится. Наши пальцы, руки, воображение, сила духа лепят нашу душу. И получается либо греческая амфора с благовониями, либо ночной горшок, либо египетский сосуд с манускриптами. Себя слепить – это труд и талант. Чаще всего мы есть то, что из нас вылепили мама, школа, друзья. Ну, может быть, еще учителя.
У меня были прекрасные учителя. Частные, не школьные. Они меня лепили. Потом их не стало. Но я счастлив, что они у меня были. Теперь у меня свои ученики. Передаю им частицу своей души, знания и опыт. Когда ты отдаешь, не превращаешься в смердящее болото, а становишься источником с постоянно свежей, чистой, питьевой водой. Когда меня пьют, я восполняюсь, когда я в застое – ничего не восполняется. Хочу вам отдать весь пыл души и выспренные чувства, даже самые сокровенные. Это так хорошо – отдавать все, чтоб получить вашу улыбку и одобрение. Я в вас влюбился с первого взгляда, вы такая воздушная, романтичная, как из моей мечты. Ух. Аж самому смешно стало от такой длинной тирады и умствований с утра. Милая, доброе утро, не слушай меня, ворчуна. Читай, улыбайся, наслаждайся, впитывай. Не всем это дано. Ты талантливая девушка. В смысле полноты жизни. И в смысле кайфовать жизнью. Не упускай ни одно мгновение.
Доброе утро, сладкая…
Как жаль, что я не знаю ни имени автора, никому это письмо написал таинственный незнакомец. Но утром пришло мне такое смс. По ошибке.
***
Каждый человек – это огромный мир. С несметными сокровищами, спрятанными в потаенных уголках его души. Нужно только время и условия, чтобы раскрыть их даже для себя самого. Человек изначально содержит в себе всю необходимую информацию, все необходимые навыки и способности. Он умеет все. И знает все-все, что помогает ему жить и двигаться вперед.
Мне кажется, что человек не получает знания извне. Он открывает их в себе. Однажды, работая над какой-то проблемой, он вдруг понимает, что это нужно сделать именно так и не иначе. Я уверена – мы не накапливаем опыт и не становимся мудрее с годами. Мы просто учимся использовать внутренние ресурсы. Открываем заветную дверцу своей души и удивляемся: «Господи, да я ведь это уже знаю». Я почему знаю, что Шарлотта Бронте была сумасшедшей, как и ее герои – Джейн Эйр, Грейс Пул, Рочестер, Берта. Или сумасшедший юный Вертер и Шарлотта. Или Дмитрий Нехлюдов и Катя Маслова. Ну не может аристократ полюбить простолюдинку. Не может, и все. Я знаю. А Толстой не знает. Так же как я знаю, что если человек слепоглухонемой, то это не значит, что он сумасшедший. Недавно прочла в Википедии, что была такая женщина – писательница слепоглухонемая, ученый Ольга Скороходова. Это я понимаю. Это не сумасшествие. Она не псих. Представляю, что я слепоглухонемая, ничего не слышу, ничего не вижу, ничего никому не скажу. Буду читать пальцами.
Я и так читаю пальцами – картины, людей, природу. Люблю, закрыв глаза, выставить ладони и принимать сигналы из вселенной. Вот я стану Эндерлин Гантенбайн, надену черные очки, и все подумают, что я слепая, и не будут меня стесняться. Начнут мне свои секреты рассказывать, я буду разгадывать их хитрости, никто ведь не догадается, что я зрячая. Заведу себе интрижку с Лили, как Гантенбайн, и буду манипулировать, писать им роли в сценарии жизни. Ну, например, напишу роль Клары Берендеевой, а сама буду двойником титулярного советника Якова Голядкина из Достоевского. Они все хотят, чтоб я играла какую-то роль – паиньки, индиго, примерной, дисциплинированной, крутой.
Все от меня чего-то хотят. Папа хочет от меня. Мама хочет от меня. Асе что-то надо. Учительнице надо. Что они все пристали? Не хочу и не буду тем фантастическим существом, которого они себе вылепили в своем воображении из меня. Лучше напишу. Бумага все выдержит. А уши у них завянут, если я им начну говорить про себя настоящую. Но скорей всего, не начну говорить. Им. А Надежде и Сиротке скажу. О своих снах, о своих дневниках. О своих картинах.
Я погружаюсь в свои картины, как в сладкую вату. Они меня обволакивают. Дома, крыши, деревья и птицы – я к ним прикасаюсь, глажу облако пальцами, дышу морозным воздухом. Потому что я эту картину знаю, она всегда была во мне. Я ее просто достала из памяти. В голове много картин – жизни не хватит все нарисовать. Я опять тихонько отрываюсь от земли и поднимаюсь тихонечко на уровень окон первого этажа дома с красной крышей, но любопытство берет верх – еще поднимаюсь на уровень окон второго этажа, где настоящий герой моего романа ждет меня, а может, и не ждет.
[justify]Я вожделенно ищу его глазами, вот появляется его силуэт с голым торсом, он такой
