Надежда Александровна – мой преподаватель по живописи – назначила меня своим пресс-секретарем. Мне нравится больше – пресс-атташе. Секретарь – это при ее ноге, а атташе – это как бы не к ноге, а представитель на всевозможных выставках, форумах, встречах. Писать-то я умею, еще тот спамер-блогер, но для Надежды Александровны писать – одно удовольствие. А еще лучше записывать ее мысли как свои и потом хвастаться в компании. А вы знаете, что – далее закатываешь глаза к небу – Гала вытворяла с Сальвадором. И что? Лица и глаза у девчонок округлялись, как тарелки антенн 5G. Она, она, она насиловала и подавляла его волю. Он был ее рабом, выполнял все ее капризы. И что? А то, что иначе он бы не стал Дали, если бы не Гала. Или вот этот перл Надежды Александровны. Теперь он стал моим перлом. Девочки, раскрепощайтесь. Дайте волю чувствам, как Серебрякова с прозрачной душой. Станьте ремесленником, как Мухина. Накачайте мускулы, как Айдан Салахова. Что-нибудь в себе накачайте, если хотите, чтобы не вас покупали на панели, а покупали ваши картины в дорогих салонах. Я и тренирую в себе мастерство, оттачиваю стиль, авторство. До изнеможения. Для чего?
Так они же все стоят у меня над душой. Толпами приходят ночью. Куда ни посмотри – рожи, лица, глаза, руки, ноги, как у Босха. Из-за них я уснуть не могу. Из-за них я загремела в эту «Детскую Кащенко», так у нас называют между собой пациенты эту больницу. После месяца лечения у меня перед сном рожи по вечерам стали исчезать. И появляются очертания лиц и улыбок. Красивые лица. Знакомые и приветливые. Добрые и умные. Хочу расстаться навсегда с рожами, которые меня довели до болезни. Уже не толпы просят, а одинокие личности: «Меня рисуй». За ним второй робко: «Меня нарисуй». Этюдник весь забит набросками. Надо посчитать, сколько их в неделю, в месяц, в год. Если бы по 100 рублей за каждый, то, наверно, тысяча этюдов за год есть, сто тысяч в год. Неплохая рента для начинающего художника с диагнозом «биполярное расстройство». Интересно. А сколько Пикассо в год делал, или Дали. Или Салахова. У них тоже биполярное расстройство? Художник Иванов сошел с ума. Или вот из Википедии. Академию художеств известили из полиции, что «при части содержится сумасшедший, который говорит, что он художник Павел Федотов». Его поместили в частное заведение для страждущих душевными болезнями венского профессора психиатрии Лейдесдорфа, где он бился о стену головой, а лечение заключалось в том, что его били в пять кнутов пять человек, чтобы усмирить. У Федотова были галлюцинации и бред. Не бейте меня кнутами. И не прикасайтесь ко мне. Надо будет нарисовать «Биение кнутами». Я же это нигде не видела, даже на просторах интернета. Наверно, там много крови. Крови я не боюсь, но боль терпеть не намерена. Нет, не буду рисовать «Биение кнутами», лучше нарисую «Сердце-биение». Как бьют по сердцу больно, и оно сжимается, щемит и останавливается. Иногда я чувствую, когда засыпаю поздно за полночь, что оно вот-вот остановится. Но мама говорит, что это болезнь не сердечная. «Душу надо лечить и мозги», – считает папа.
Диагноз у меня не окончательный, но ремиссия есть. А еще доктор говорит, что я живу в придуманном мире и мне надо вернуться в реальный мир. У меня была классная компания на первом моем этапе лечения в больнице, и я начала больше читать интересных книг. Мне даже стало любопытно с подачи деда прочитать школьную программную литературу за седьмой и восьмой класс. Мне нравится учиться. Я не устаю и могу запоминать огромные объемы информации. Например, мне очень просто запомнить большое количество дат, просто пробежавшись по ним глазами. Я всю жизнь так учила стихотворения: прочитывала один раз, выходила к доске, рассказывала и садилась обратно. Это остается надолго и очень помогает.
У меня бывают безумные идеи. Сделать прозрачный экран, чтоб ко мне никто не прикасался. На перемене, на физкультуре, в транспорте. Так, чтобы их током ударило, если они ко мне прикоснутся. Не прикасайтесь ко мне. Ваша кожа воняет. Врач говорит, что это искаженное представление о своем теле и концентрация на собственном уродстве. До этого момента я жила, и все было в порядке. Не могу сказать, что считала себя безумно привлекательным человеком, просто меня это вообще не беспокоило. Потом я вдруг решила, что поправилась, и на этой почве начало происходить что-то странное. Сначала я стала очень много времени проводить перед зеркалом и совершенно маниакально себя рассматривала. Я старалась не есть, но потом мне стало казаться, что дело не только в весе, что у меня очень странное лицо, похожее на пластилин, и что у меня ужасно странная мимика и во время речи появляются какие-то морщины и складки там, где их не должно быть.
Мне мерещилось, что у меня нечеловеческое лицо, что моя внешность не просто некрасивая, а какая-то ненормальная, что у меня странно движется рот, странно расположены зубы, что все мое лицо какое-то скособоченное. Все эти вещи очень трудно описывать словами, потому что в обычном состоянии человек не переживает эти эмоции. Не то чтобы мне казалось, что я животное или какой-то монстр – просто ощущала, что все мое лицо и все остальное сдвинуто непропорционально, как у Квазимодо. Я начала летом заматываться шарфом, потом мне стало казаться, что когда я иду по улице, люди говорят, что я очень уродливая и что они не могут на меня смотреть. Мне мерещилось, что все пальцем в меня тычут и посмеиваются. Например, я думала, что бедра у меня большие, и я начала перетягивать себя ремнем, потому что мне казалось, что я стала толстая. Нужна большая жажда внимания, желание быть замеченной и находиться в центре событий. Это не так, как у нарциссов, которым нужно одобрение, нужно быть лучшими, самыми прекрасными и восхитительными. Мне вообще не важно, восхищаются мной или нет.
Я все очень сильно драматизирую. Любую маленькую проблему я довожу до масштабов глобального ужаса и катастрофы, сама же от этого страдаю и ничего не могу с этим сделать. Все мои чувства и ощущения очень сильные — или же у меня вообще нет никаких эмоций. В моей жизни существует только черное и белое: если я люблю, то люблю до потери пульса; если ненавижу, то настолько, что человеку вообще лучше ко мне не подходить. И это очень тяжело. У меня нет полутонов и полунамеков. Где-то есть пятьдесят пять оттенков серого, но я это не видела, только слышала. Ни одного оттенка серого во мне нет. Вот это белая сторона души, вот это черная полоса. Я внутри полосато-контрастная зебра, млекопитающее, живущее в джунглях, свободное животное, которое хотят съесть на обед всякие крокодилы и львы. Но большинство окружающих меня – это мирные антилопы, газели, верблюды, слоны. Я люблю сравнивать людей с животными. Или с грибами. Этот «чел» похож на белый гриб. А тот – мухомор. Если поделить на съедобные и несъедобные, то в одной корзине будет доверху съедобных грибов-людей, а в другой корзине мухоморов и ядовитых грибов-людей на дне малая толика. Не подбираю я их – прохожу мимо. Я кожей чувствую токсичность. Двух мальчишек из параллельного класса я чувствую на расстоянии, что они токсикоманы, и обхожу их стороной. А хороших и умных забираю в свою корзину памяти, разговариваю с ними, хотя они меня даже не знают. Я люблю строить диалоги в уме с теми, с кем бы мне хотелось подружиться. Надежда Александровна в очередной раз нас, «юных манагеров», озадачила новыми современными именами. Я запомнила имена и начала искать контенты. Катрин Ненашева – Москва, Анастасия Лисютина – Красноярск, Ольга Сапрыкина – Тверь. Екатерина Быстрицкая, Галина Карунина.
С Катрин Ненашевой Надежда знакома и обещала ее пригласить к нам в студию. Остальных художников я нашла в интернете. Да. Мне надо еще многому научиться, прежде чем я стану таким художником, как одна из них. В корзину мою аккуратно всех сложила, чтоб не помялись их приятные лица. Мне нравится скульптура в последнее время. Пойду к деду в мастерскую, буду ваять и лепить. Живопись легче и проще. В скульптуре пальцы и руки болят. А они и так у меня слабые. Пальцы иногда дрожат. Я их разминаю. Мои пальцы – это мои антенны, они очень чувствительны к моей собственной боли, а с некоторого времени и к чужой боли. То Ася меня попросит, то Полина, то мама, чтоб я своими ладошками помассировала им виски. Мне нравится, когда мама разминает мне окоченевшие пальцы. Интересно, а дала бы я кому-нибудь разминать мои пальцы, кроме мамы. Ну, например, мужчине, незнакомцу или мальчику из художественной «одаренной школы». Между собой мы ее называем «Одаренка». Здесь есть одаренные мальчики. Вон тот. Он не стал бы массировать мои ладошки. Какой-то щуплый. Надо писать пресс-релиз срочно Надежде.
Я незнакомка для самой себя. Я себя не знаю. Знаю, но поверхностно. И это очень утомительно – знать себя досконально. Лучше быть в неведении и не копаться в себе. Самокопание и самоедство не есть самые лучшие качества души, так говорит Надежда Мещерская. Я опять летала во сне как наяву. Уж не помню, в который раз на воздушном шаре. Ах, этот шар, шарик, шарище, шаричек. Улететь бы и не вернуться. Такой лунной ночи в моей жизни еще не бывало. Эта весенняя майская ночь навевает свои чары и рой мыслей, воспоминаний и ожиданий, и они томительным бременем ложатся на мою душу. Я опять влюбилась. Влюбилась в эту Надежду Мещерскую и в эту кошку. Они еще не знают, кто я. Я люблю летать с шарами. Особенно по ночам. А днем иду к Надежде и рассказываю, как я летала. Ей нравятся мои бредни. Особенно про ангела она любит слушать, и про своего ангела-хранителя она поведала мне тайну. Как ее трижды ангел хранитель спасал от неминуемой смерти. В Гражданскую войну от расстрела, во Второй мировой войне от бомбы и уже в мирное время, ее чуть-чуть не убил шлагбаум, когда она переходила железнодорожный переезд. Человек рождается для полетов с ангелами, как искры, устремляющиеся ввысь. Где-то я это прочитала. Расправив крылья, усилием воли сначала отрываешься от земли и летишь очень низко с единственной целью: заглянуть в окошко чужого дома.
[justify]Жильцы тебя не видят, потому что ты за окном и не жужжишь. Почти как Карлсон, но он жужжал. А ты тихонько летишь над самыми крышами домов. И привлекают внимание именно красные крыши, потому что там настоящая жизнь кипит. И люди там настоящие. И не любопытные. Не лезут с
